Вот почему Луи Геноле стучал теперь в дверь каюты, где спали Тома и Хуана.

Почти тотчас же Луи услыхал, как в запертой каюте засуетились, затем, меньше чем через минуту, раскрылась дверь, и появился Тома. Одетый в одну лишь сорочку и штаны, он и в этом небрежном наряде являл пышное великолепие сорочка его была вся разукрашена кружевами, а штаны расшиты наподобие хоругви. Как бы то ни было, узнав Луи, он вышел из каюты. И даже закрыл за собой дверь, переступив порог.

- В чем дело? - спросил он, глядя на Геноле.

- Сражение, надо полагать, близко.

- А! - молвил Тома.

Несколько секунд он оставался в раздумье. Затем, пожав плечами, круто повернулся, раскрыл дверь, вошел в свою каюту и больше из нее не выходил...

Вернувшись на мостик, опечаленный своим одиночеством, Луи Геноле поборол гнетущую тоску, сжимавшую его сердце. Вокруг за этом время ничего не изменилось. Конвоируемые суда шли в беспорядке под всеми парусами, а прикрывающие корабли, боясь опередить купцов, которые никогда не бывают такими ходоками, как военные корабли, взяли на гитовы блинд и брамселя. "Горностай", еще быстроходнее, чем все три королевских корабля, поспевал за ними под одними марселями.

Не видно было ни неприятельских судов, ни берега. Полосы тумана по-прежнему стлались над водой, и бриз, хоть и сильно задувал, не рассеивал их, так как стоило отойти одной, как набегала другая. Однако же, как ни редки были просветы, они попадались и длились достаточно долго, чтобы приоткрыть порой кусочек горизонта. И Луи неизменно торопился направить туда свою подзорную трубу, с которой он не расставался.

- И на этот раз ничего, - пробормотал он.

Особенно на западе силился он что-нибудь увидеть вопреки туману. Это была наветренная сторона, и Луи, взвешивая вероятные возможности атаки, боялся, как бы голландские крысы не пришли оттуда.

"Море здесь пошире, - думал он, так как оно простирается отсюда до Катантена, по крайней мере, на сорок пять - сорок восемь миль (Восемьдесят пять миль - девяносто километров.). А сорока пяти - сорока восьми миль глубокого моря хватит, чтобы разместить не одну эскадру. Если бы двенадцать - пятнадцать кораблей напали на нас с той стороны, то, идя полный бакштаг, они имели бы кроме того выигрыш в направлении ветра..."

Вдруг он прервал свои вычисления.

- Ого! - проговорил он вслух. - Это что же такое? Батюшки, сколько флагдука! Эти господа из королевского флота не могут и часа прожить, не расцветивши флагами свои фалы!

Головной корабль господина де Габаре - "Француз", шедший на четверть мили впереди, поднял, действительно, много флагов, подавая сигналы двум своим конвоирам: "Отважному" и "Приливу". В то же время он дал три орудийных выстрела, белоснежные дымки от которых смешались с грязным туманом. И, очевидно, это означало весьма решительное приказание, так как Луи Геноле увидел, как оба корабля, таким образом призываемые, сейчас же подняли все паруса и направились прямо к флагману.

Неуверенный в том, какое положение надлежит занять ему самому, Луи увидел, что к нему подходит "Прилив", который собирался пройти за кормой у "Горностая"; он подошел к нему довольно близко, чтобы поскорее выбраться на ветер. На мостике стоял сам командир, кавалер де Росмадек. Заметив Луи Геноле, он поднес рупор к губам, желая его окликнуть.

- На корсаре!.. Голландцы здесь на вест-зюйд-весте. Мы завяжем с ними бой, чтобы выиграть время. Вы же, конвоируемые суда, уходите и правьте прямо на зюйд. Гавр уже недалек!

"Прилив" уже поспешно удалялся. Луи оценил его взглядом. Это был гораздо более слабый фрегат, чем "Француз" и "Отважный".