|
Мы валялись в телеге и сонно жевали ранетки. Было хорошо и нестрашно. В телеге, кроме нас, ехала снедь, которой мы рассчитывали скрасить жизнь лагерных обитателей минимум на неделю, а если получится — то и до конца смены. Мы купили много еды и — чем были особенно горды — карамелек двенадцати сортов.
Доехав до колхозного поля с бесконечными, как песня старого казаха, рядами помидоров, мы отодвинулись от мешка с яблоками и принялись рыскать глазами. Но только поле было впереди, и ничего кроме поля. — Дедушка, — спросил Серега, — а до пугала далеко еще? — Какого пугала, бала? — Дед Косен даже не прервал песню, умудрившись вплести вопрос в ее размеренное течение. — Огородного, — ответили мы хором. Косен пожал плечами. — Никакого пугала нету здесь, — сказал он, — и не было никогда. Зачем? Потом помолчал и добавил: — Зачем пугало, когда я есть? — и засмеялся, будто курт рассыпал. До козьей тропы мы добрались, когда солнце уже переползало на другую сторону мира. Быстро сгрузили покупки. Косен развернул лошадь. Длинная тень, волочившаяся за нами от самой деревни, забралась в телегу и устроилась у ног старика. Он дернул поводья, Сауле тронулась с места. Мы стояли и смотрели вслед удаляющейся повозке, абсолютно точно зная: если Косен обернется, нам этого не пережить. Слава богу, он не обернулся. |
