— Дантон был безрассуден. И слишком горд, чтобы обратиться к народу, который ему поклонялся.

— А у меня нет такой популярности, как у Дантона. Если Робеспьер набросится на меня в Конвенте, я обречен.

— Нет, если ударите первым.

— У меня нет союзников. Нет последователей. Ни у кого из нас их нет. Робеспьер способен одним словом склонить Конвент на свою сторону.

— Хотите сказать, — яростно прошипела она, — что все вы — жалкие трусы, покорные рабы этого человека?! Двести депутатов Конвента жаждут конца эры кровопролития, и ни у одного нет мужества крикнуть: «Стоп! Довольно!»

— Первого же человека, который это крикнет, объявят предателем, — мрачно пояснил Тальен. — А гильотина не остановится, пока сам Робеспьер не скажет: «Довольно!»

— Он один знает, чего хочет. Единственный, кто никого не боится, — воскликнула она якобы с невольным восхищением, хотя на самом деле не испытывала ничего, кроме омерзения.

— Я бы тоже не испугался, Тереза, — запротестовал он с нежным укором, — если бы не страх за тебя.

— Я это знаю, друг мой, — ответила она с нетерпеливым вздохом, — но чего вы хотите от меня?

Он подался вперед, ближе к ней, и не заметил — бедный глупец, — что при этом порывистом движении она едва заметно съежилась.

— Есть две вещи, которые ты можешь сделать, — умоляюще пробормотал он. — Любая из них так обяжет Робеспьера, что он введет нас в круг своих близких друзей, станет доверять нам свои мысли, как доверяет Сен-Жюсту или Кутону.

— То есть — доверять вам. Женщине он не доверится никогда.

— Это означает одно: безопасность для нас обоих.

— И что? Какие две вещи?

Немного поколебавшись, он решительно сказал:

— Первая — это Бертран Монкриф и его «фаталисты».

Лицо Терезы стало жестким. Она покачала головой.

— Я предупреждала Робеспьера, что кучка молодых глупцов собирается устроить скандал на улице Сент-Оноре. Но он не обратил внимания, так что моя попытка провалилась, а Робеспьеру неудачники ни к чему.

— Это не обязательно может оказаться неудачей… особенно сейчас.

— О чем вы?

— Скоро Робеспьер будет здесь, — повторил он хриплым от волнения шепотом. — Если Бертран Монкриф у тебя… почему бы не выдать юного изменника, заслужив этим благодарность Робеспьера?

— Что?! — негодующе вскричала она, но, уловив яростный взгляд узких глаз жениха, поняла, что им вновь овладела ревность. Поэтому она беспечно пожала изящными плечами.

— Бертрана здесь нет, как я уже говорила, друг мой. Поэтому не в моей власти помочь вам.

— Тереза, — не унимался он, — обманывая меня…

— Допрашивая меня, — резко оборвала она, — вы причиняете боль лишь себе. Хотите, чтобы я служила вам, служа диктатору Франции!

— Тереза, мы должны стать друзьями Робеспьера! У него власть! Он правит Францией! Тогда как я…

— А! — горячо воскликнула она. — Вот тут вы и ваши трусливые приятели ошибаются! Вы утверждаете, что Робеспьер правит Францией. Это неправда. Правит не Робеспьер-человек, правит его имя! Имя Робеспьера стало фетишем. Предметом обожествления! Перед ним склоняются все головы. Исчезает всякое мужество. Оно правит страхом, который возбуждает в рабах, живущих под постоянной угрозой смерти! Поверьте, правит не Робеспьер, а гильотина, которая ждет всякого, кто смеет возвысить против него голос.