- Да что с вами, дядя? Вы мне больше не верите? Но почему?

- Потому что теперь до меня дошло, что все это подлая ложь! И ведь я сейчас еще верил бы вашим россказням, если бы не увидел, как вы ухлестывали за этой красоткой! Я видел! Я все видел!

- Ничего не понимаю. Пусть я, как вы выразились, ухлестывал за красоткой. Какое это имеет отношение к тому, что я рассказывал?

- Ах, какое отношение? Э-э, мой милый, хоть вы и считаете себя большим хитрецом, и не без оснований, а все же кое-что упустили из виду. Или просто плохо знаете моего племянника. Так вот: Рауль - человек солидный, человек строгих правил, словом, в высшей степени порядочный человек. И Рауль никогда не позволил бы себе, пользуясь тем, что его никто не видит, обниматься с уличной девкой, как вы только что на моих глазах! Никогда в жизни!

- Ну, это уж слишком! Каким бы Рауль ни был солидным, это не значит, что он не мог поддаться минутной слабости. Что за черт - я уже и сам за вами следом заговорил о себе в третьем лице!

- Ага! Вот и проговорились!

- Дядюшка, умоляю, взгляните на меня. Или нет, вслушайтесь, разве вы не узнаете голос вашего племянника! Какой-нибудь случайный приятель, может, и мог бы усомниться, но вы! Вы мне не верите. Позвольте хоть объяснить, как было дело. Я прохаживался тут, поджидая вас. Вдруг цепляется эта пигалица.

И я рассказал дяде историю служаночки.

- Когда вы подъехали, я как раз пытался растолковать ей, как она наивна. А за плечи ее взял из жалости или, скорее, с досады, чтобы встряхнуть как следует в подкрепление своих слов.

- Бедная девочка, - промолвил дядя Антонен. - Какая низость! Может, попробовать догнать ее?

- Бесполезно, да и незачем. Так как же, дядя, вы все еще

считаете меня негодяем и самозванцем?

- Конечно, нет. Я готов считать вас своим племянником.

Хотел того дядя или нет, но этот ответ прозвучал весьма двусмысленно и уклончиво. Кроме того, он продолжал говорить мне "вы" вместо прежнего "ты". Неумышленно, это почти не вызывало сомнений, и это меня отнюдь не обнадеживало. Мы повернули в кафе, где должны были встретиться. Проходя мимо грузовичка, дядя объяснил мне, что приехал на чужой машине, потому что его собственная еще не на ходу, и стал описывать, как основательно он собирается ее переделать. Мы уже сидели за столиком, а он говорил все о том же, И мало-помалу подозрения его развеялись, как будто метаморфозы его автомобиля прибавляли достоверности метаморфозе его племянника. Он снова перешел на "ты".

- Ну, так что стряслось? - спросил он. - Ты меня просто напугал по телефону.

- Мои дела усложняются, - сказал я. - Я в опасности.

Кажется, Жюльен Готье начал действовать.

Услышав о Жюльене Готье, чье имя напоминало ему об определенной точке зрения на мою особу, дядя снова помрачнел, и я почувствовал, что он с трудом подавляет вновь закравшиеся сомнения. Он отвел взгляд. Тем не менее я продолжал:

- А случилось вот что. Вчера, часов в шесть вечера, мы с Рене гуляли и попались на глаза Жюльену. Он обернулся и посмотрел нам вслед, а потом перегнал, чтобы убедиться, что не обознался. Как на грех, я держал Рене под руку. В общем, понятно, что он подумал. Правда, он ничего не сказал и даже не подал виду, что узнал нас, но зато бесцеремонно на нас уставился, как на преступников, которых ждет скамья подсудимых. Уж наверное, решил, что я чересчур потеснил позиции его друга Рауля, если не вытеснил его вовсе.

- А что, похоже на правду! - вырвалось у дяди. Мой рассказ как будто произвел на него впечатление.

- Почему вы говорите "похоже на правду"? - спросил я, не сдержав досады.

- Я говорю "похоже на правду" потому, что это похоже на правду, ответил дядя тоном, в котором сквозил вызов.

Еще немного, и он добавил бы: "Я что, не имею права на собственное мнение?" Дальнейшие излияния, судя по всему, были бессмысленны.