– А ты не можешь остаться в Нью-Йорке еще на день?

– У меня всего полтора часа до поезда.

Времени оставалось слишком мало. Теперь он жалел, что потратил его на никчемные игры. Фудзико оплатила галстук, сказав, что это подарок отцу, и потом предложила Каору, чтобы он сводил ее в свое самое любимое место. Она была подкрашена тщательнее, чем тогда, в Бостоне, в ее позе сквозило кокетство, вероятно, адресованное кому-то. Каору не верилось, что этим «кем-то» мог быть он. Во взгляде Фудзико он прочел суровое осуждение, но, может быть, ему это только казалось из-за угрызений совести.

Холодный дождь хлестал по щекам. Они шли по Гринич-Виллидж, и Каору повел Фудзико в то самое первое кафе, куда он зашел, приехав в Нью-Йорк.

Они сели за столик друг против друга. Фудзико снова бросился в глаза изможденный вид Каору, и она спросила таким тоном, будто хотела утешить обиженного ребенка:

– Что случилось? У тебя такое грустное лицо.

Каору потупился и признался:

– Я проиграл в казино.

Его не отпускала мысль, что приятель, не сомневаясь ни минуты, поставил на кон свое ухо, а у него смелости не хватило. Энрике верил в свою удачу, хотя мог лишиться уха. И пусть он проиграл, его сила была в той страсти, с которой он отдавался игре.

– Мне не хватает мужества. Еще не начав игру, я уже боюсь проиграть. Поэтому проигрываю вдвойне.

Не скрывая замешательства, Фудзико пыталась найти ободряющие слова, но так и не смогла. Наступила тишина, им принесли кофе и яблочный пирог. Фудзико посмотрела на часы. Время свидания заканчивалось.

– Помнишь, когда мы встретились в прошлый раз, я сказал, что приехал из-за любви?

– Да, – ответила Фудзико, и Каору продолжил невозмутимым тоном, будто читал вслух меню:

– Та, кого я люблю, сейчас передо мной.

Он и сам удивился своей смелости. Стена, сдерживающая потоки слов, рухнула, и его чувства без всяких помех хлынули к любимой. Фудзико, вобрав в себя этот поток, сидела не мигая и не дыша. Каору, отдавшись порыву, вверил ей свое признание.

– Даже не знаю, как мне выразить то, что я сейчас чувствую. – Фудзико была смущена, но не опускала глаза, будто пыталась, глядя на Каору, определить, искренне ли его признание. – Времена Нэмуригаоки прошли. Мы стали взрослыми.

Хотя Фудзико и сказала «мы», она, похоже, не была уверена в своих словах и теперь пыталась найти в Каору признаки взрослости. Она пила кофе, наблюдая за ним.

– Если я тебе неприятен, так и скажи. Я не могу жить смутными надеждами.

Он безумно боялся, что она скажет «нет» его любви, и вел себя как жалкий попрошайка.

– Мне приятно, что ты меня любишь. Но я боюсь. Мне кажется, как только я полюблю тебя, ты куда-нибудь исчезнешь. Тебя нельзя оставлять без присмотра.

– Я никуда не исчезну. Только позволь быть рядом с тобой.

– Когда ты рядом со мной, мое сердце готово выпрыгнуть из груди.

– Тогда скажи, что хочешь, чтобы я был рядом с тобой. Скажи, что я нужен тебе.

Фудзико выдержала паузу, будто хотела охладить пыл Каору, приподняла брови и сказала, будто про себя:

– Я хочу, чтобы ты писал мне стихи. Хочу, чтобы ты пел для меня. Хочу, чтобы ты будоражил мои чувства.

– Если ты хочешь, я напишу сколько угодно стихов. Буду петь для тебя.

– Если ты выполнишь это обещание, ты проникнешь в самую глубину моего сердца. – Фудзико прошептала эти волшебные слова, но при этом посмотрела на часы и добавила холодно: – Каору, мне пора.

– Зачем ты думаешь о поезде? Мы же только что поняли, что нужны друг другу!

– Я бы проговорила с тобой всю ночь.