Сразу же после отъезда Фудзико Каору покинул Токио и вернулся в Нью-Йорк, чтобы продолжить совершенствование своего голоса женщины-призрака. Хотя и он и Фудзико жили на Манхэттене, их пути шли в противоположные стороны, не пересекаясь. Чтобы совладать с желанием немедленно броситься к ней, Каору сосредоточил все силы на певческой карьере.

Каору вновь встретился с мадам Попински, чтобы узнать, насколько лучше, по ее мнению, стал его голос. Она тотчас же позвонила своему коллеге-немцу, и Каору спел ему по телефону.

Через неделю из Берлина прилетел человек по имени Эрнст Вандарих послушать Каору. Он был немногословен. Не давал никаких оценок, а только слушал Каору с открытым ртом. Внезапно, будто очнувшись, он сказал, что хочет стать менеджером Каору и прямо сейчас заключить с ним контракт на концертный тур по Европе. Каору согласился не раздумывая. Кроме него были приглашены оркестр, состоявший из лучших студентов европейских консерваторий, и набирающие популярность молодые солисты; в программу тура входили фестивали и концерты в различных городах Европы. Мадам Попински горячо поддержала решение Каору поехать в турне – прекрасный шанс представить свой голос европейской публике.

Тем временем Фудзико провела пресс-конференцию в Нью-Йорке, где четко изложила свои намерения, не оставляя места кривотолкам. По спутниковому каналу, который транслировал эту пресс-конференцию из Японии, Каору смотрел на Фудзико, сидящую перед телекамерами в том же городе, что и он, и, покрываясь холодным потом, слушал ее слова. Она читала заранее подготовленный текст отчетливо и ясно, так, чтобы всем было хорошо слышно.

– Хочу поставить вас в известность, что я не являюсь избранницей наследного принца. Я не изменила своего твердого намерения продолжать работу в качестве сотрудника ООН и прошу оставить меня в покое.

От Ино не ускользнуло, как помрачнел Каору, услышав эти слова. Ему-то казалось, что Каору повеселеет, и он спросил:

– Что-то не так?

– Отстань, – грубо ответил тот.

Ино собирался, напоив Каору, все разузнать, но тому не хотелось говорить о Фудзико, и он обронил только:

– Женщина, которую любят все, не имеет права принадлежать кому-то одному.

На этом разговор закончился: было непонятно даже, имеет он в виду Фудзико или кого-нибудь еще.

После этой пресс-конференции все шпионившие за Фудзико вернулись в Токио.

Ино решил сопровождать Каору в поездке как его менеджер и единственный в Европе зритель, который уже знал о Каору и его таланте. Пока Каору репетировал, Ино завязывал контакты с местными журналистами, узнавал о тайных пертурбациях в политических кругах, пытаясь понять, куда движется история. А еще он нашептывал журналистам, пишущим о культуре, что есть такой замечательный контртенор Каору Нода, восходящая звезда, о которой – он гарантировал – стоило написать статью. Отношения с Каору складывались так, что рекламная деятельность стала негласной обязанностью Ино.

За день до концерта они прошли по другую сторону Берлинской стены и отправились на прогулку по главной улице Восточного Берлина Унтер-ден-Линден. Неожиданно Ино пробормотал:

– Эта стена старше нас с тобой, но скоро ее не станет.

Каору спросил, откуда он это знает, а Ино указал подбородком на людей, идущих по улице, и сказал:

– У каждого из них по отдельности силенок не хватит, но если все зрители, пришедшие послушать оперу, возьмут в руки по лому, за день они пробьют огромную дыру.