В комнате стояло зеркало в полный рост. Обычно оно было закрыто тканью – Каору пользовался им, только когда разучивал оперные партии. Перед зеркалом он, работая над образом, соединял голос, жесты, выражение лица. Иногда в джинсах и футболке, иногда в пижаме, Каору представлял себя Орфеем или Юлием Цезарем. Поначалу его движения были скованными, как у марионетки, и это его смешило, но постепенно он стал делать все меньше лишних движений, и – странное дело – ему начинало казаться, что он видит призрачные фигуры героев мифов или древней истории. Должно быть, и на него действовала волшебная сила его голоса. Так, доведя до совершенства исполнение своих партий, Каору собирался вновь отправиться в оперные театры Европы и Америки.

Однажды во второй половине дня Андзю стояла голышом перед зеркалом в «берлоге бездельника» в Кагурадзаке. Каору простудил горло и ушел в поликлинику. Ожидая, пока он вернется, Андзю смотрела на свое отражение. Давно она себя не рассматривала. Не то чтобы она что-то искала или что-то хотела проверить, она принимала разнообразные позы, чтобы собственными глазами рассмотреть свою кожу, увидеть свое тело в разных ракурсах.

Уже три года не знавшая загара кожа Андзю хранила восковую белизну, на ней не было ни шрамика, ни следа от укуса насекомого. На боку – две родинки, еще с детства; грудь немного смотрит вверх; ключицы слегка выступают. Конечно, это было ее, родное тело, но оно утратило подростковую пухлость. Говорили, что ей идет кимоно, и действительно, ее покатые плечи и тоненькая шея были изящны, но в этом чувствовалась старомодность. Ей бы хотелось стать чуть стройнее и гибкой, как мальчик, но ни плечи, ни икры ее не могли похвастать упругостью мускулов. Объем груди с возрастом уменьшился, но и талия стала тоньше, чем в отрочестве; фигура оформилась, приобрела женские линии. Лишний жир, из-за которого Андзю так переживала подростком, исчез, стали видны очертания ребер и позвоночника. Когда она поворачивалась, на талии образовывались складки – ничего не поделаешь, фигура двадцатисемилетней женщины.

Тогда, в отрочестве, она продолжала расти, ее еще не оформившееся тело дышало свободой. Просто светилось само по себе, ни для кого конкретно. А теперь ее молодое тело увяло, так и не узнав ласки прикосновений. Вот его выставили напоказ перед зеркалом – тело, которое уже перестало расти, которому только и осталось, что увянуть и засохнуть. Ну, и кто, скажите, сможет полюбить это жалкое тело, столь далекое от совершенства? Ему, ненадежному и несовершенному, она вынуждена доверять все свои страхи, ревность и желания. А сможет ли она родить ребенка?

Теперь Андзю жалела, что до сих пор не обращала на свое тело никакого внимания. Ей бы позаботиться о красоте души, но она и этого не делала. Говорят же: тело хорошеет от любви, надо было еще подростком попробовать, подумалось ей. Наверняка закончит свою жизнь «женщиной, так и не продавшей своего тела». Такие потом жалеют, что не продали себя. Но есть же разница: «могла бы, да не продала» и «не было спросу на товар». Андзю хотелось хотя бы проверить, к какой категории женщин она принадлежит. Наверняка Мамору, хорошо разбиравшийся, кто чего стоит, может оценить, за сколько продать сестру.

Вот до чего она додумалась… Неожиданно для себя Андзю представила в зеркале обнаженного Каору. Во время репетиций он стоял перед зеркалом с голым торсом, проверяя, сколько воздуха он набирает в легкие, опустив диафрагму, насколько эффективно использует свой голос. Чтобы петь как женщина-призрак, необходимо было превратить все свое тело в резонатор, и его торс был крепок, как у пловца, что усиливало контраст: женский голос в мужском теле. Андзю представила, как в зеркале, будто плющ, обвивает тело Каору своими руками и ногами. Сердце ее заколотилось, она ощутила жар в висках, почувствовала, как ее до сих пор полое, восковое тело стало наполняться кровью.