— Я знаю. Но если придут результаты и мы точно узнаем, что натворил этот подонок, мы будем как просравшие свою награду идиоты, потому что он смылся прямо у нас из-под носа. Господи, как же ему это удалось?.. И знаешь, кому тут надо отвертеть яйца, — мне! Потому что следовало науськать на этого ублюдка больше полицейских, а я решил, что в наручниках он никуда от нас не денется. Вот д-дерьмо! Почему я не засадил его в кутузку, как только мы узнали, что это он? А я скажу тебе почему: потому что я хотел продлить его агонию. Пусть, дескать, прочувствует, что мы загнали его в угол! Это все мое тщеславие, моя идиотская самонадеянность!

— Он имел полное право оставаться в своем доме во время обыска. Верное это было решение или нет, но все с этим согласились.

Ленгтон криво усмехнулся и поднял руки в знак поражения:

— Я сбился с пути, Тревис.

— В смысле, с пути домой или по жизни?

— Иди сюда.

— Нет, однажды мы уже это проходили, и сейчас не лучшее время, чтобы к этому вернуться.

— Боже правый, я хочу только обнять тебя.

— Пойду-ка я, пожалуй, сварю кофе.

— Я в самом деле люблю тебя, Тревис. Почему бы тебе не забраться ко мне сюда, в постельку?

— Давай я приготовлю тебе кофе.

— К черту кофе! Иди сюда, дай я тебя обниму.

— Нет, давай я лучше сделаю тебе кофе. — И она отправилась на кухню.

И ведь об этом-то ей так мечталось: что он захочет ее обнять, заняться с ней любовью, — но ведь не пьяный же и уж точно не в том настроении, в каком он пребывал сейчас.

Когда она сварила кофе и отнесла кружку в спальню, Джеймс был уже в полной отключке. Она стянула с него ботинки и оставила отсыпаться. Ей эту ночь придется провести на диване.

Прошел еще один долгий тяжелый день, и досада от потери Виккенгема сидела в каждом из них. Засыпая, она могла лишь подумать, что, в точности как подозреваемый в деле Черной Орхидеи, их убийца сумел улизнуть от правосудия. И все они постоянно будут с этой аналогией сталкиваться, покуда его не поймают, и еще много улетит на это времени, и далеко не факт, что они его таки найдут…

ГЛАВА 19

День тридцать первый

Анна открыла глаза. После сна в неудобной позе на диване шея задеревенела. Слышался шум воды в ванной, пахло жареной ветчиной.

Она пошла на кухню и выключила гриль, поскольку бекон уже начинал обугливаться.

— Утро доброе, — сказал Джеймс, пришлепав на кухню с банным полотенцем на чреслах.

— Доброе. Как голова?

— Раскалывается. Но я ужасно голоден.

— Я тоже. Пожалуй, я сначала приму душ.

— Разумеется. А я пока сделаю яичницу. Тебе кофе?

Уму непостижимо: он ничуточки не смущался. Еще больше изумилась Анна его нахальству, увидев его одежду, разбросанную по всей спальне.

К тому моменту, как она вернулась на кухню, свою яичницу с ветчиной Джеймс уже умял, а ее тарелка стояла в гриле, готовая треснуть в любую секунду.

— Ты ешь, а я пока оденусь.

— Хорошо, спасибо.

Улыбнувшись, Джеймс протянул к ней руки. Анна приникла к нему и крепко обняла. Он зарылся носом в ее волосы:

— Спасибо за эту ночь, Тревис.

— Не за что.

— Да есть за что, я просто не знал, к кому бы еще мог пойти.

— Я рада, что ты пришел ко мне.

— Правда?

— Да.

— Ну хорошо.

Он взял в ладони ее лицо, поцеловал ее — легким, нежным поцелуем — и вышел из кухни.

— О боже, — пробормотала она.