– Думаешь, ее машина сбила?

– Я тебя сейчас убью! – Герман даже в шутку, но с вполне серьезным видом замахнулся на нее. – У тебя язык, Дарья, как помело.

– Знаю. Но Ирины-то нет! Послушай, а может, она забеременела, ей стало плохо и она сейчас в больнице?

– Я тебе вот что скажу, дурында ты этакая. Слово – оно материально, понимаешь? И нельзя вслух произносить некоторые вещи. Не надо эти понятия как бы вызывать, понимаешь?! Давай сидеть и ждать.

– Эх ты, Герман. И почему только я должна сидеть рядом с тобой и выслушивать все эти гадости? Я, между прочим, могу и уйти.

Но Герман в это время внимательно рассматривал содержимое большой кастрюли на подоконнике.

– Смотри, тесто! Это значит, что она приходила сюда в обед, чтобы поставить тесто. Ты понимаешь, что это значит?

– Конечно! То, что она ничего на вечер не планировала, разве что испечь пирожки.

Он уже и сам не знал, чего хотел: чтобы Даша осталась и разделила с ним волнительное ожидание Ирины или чтобы она ушла и не раздражала его своими идиотскими предположениями и репликами.

– Знаешь что, Герман? Давай-ка обзвоним больницы. Ты прав, Ирина на самом деле не могла бы вот так взять и куда-нибудь уйти или уехать, не предупредив тебя. И никакого любовника у нее нет, это точно.

Она лгала, чтобы утешить Германа. В душе она презирала его и считала слепым, глухим и совершенно бесчувственным мужчиной, который был настолько уверен в верности своей жены, что не хотел замечать очевидных вещей: дорогих подарков, которые делал Ирине Овсянниковой господин Перекалин (один только массивный золотой браслет с выгравированным на нем леопардом чего стоил!), ее частых отлучек из дома поздно вечером, когда она говорила, что едет к портнихе (которой у нее никогда не было). Вот и сегодня после работы Ирина отправилась не в магазин, как сказала она Герману, а в парикмахерскую.

– Кто будет звонить: ты или я? – Герман вжался в кресло, и Даша в который уже раз уверилась в том, что он трус и вообще жалкая личность.

– Я, конечно, кто же еще?! – Она открыла справочник, взяла ручку и принялась искать номера телефонов больниц.

– Но почему? Что случилось? Я же в воскресенье все приготовила, нажарила котлет. Да и суп есть. Саша!

– Я не люблю тебя.

И это он тоже сказал обыденным тоном. Как если бы отказался от этого злосчастного супа: «Я не хочу суп».

Пока он говорил, она представила себе жизнь без него и как-то сразу поняла, что ей станет легче, проще жить. Но ее жгла мысль о том, что ее бросили, что ей предпочли другую женщину. И что она, эта чужая женщина, теперь кормит его, моет, стелет ему постель, гладит рубашки и спит с ним в обнимку, как со своим собственным мужем. «Пусть я не люблю его, – возмущалась она в душе, слушая все его в общем-то справедливые упреки, – но он же – мой, моя собственность. Он – мой муж! И мы прожили с ним почти двадцать лет!»

Иногда, в минуты наивысшего эмоционального подъема, когда она чувствовала себя во многом превосходящей других женщин (иногда это случалось, когда она разглядывала себя, раскрасневшуюся, с горящими глазами, в зеркале после какого-нибудь сложного судебного процесса, когда коллеги-женщины хвалили ее, а мужчины-судьи просто восхищались), ей казалось, что муж недостоин ее, он должен радоваться уже тому, что она вообще живет с ним. И цену ему она понимала лишь в минуты болезни, когда он ухаживал за ней, и она, даже не глядя на себя в зеркало, знала, что выглядит отвратительно, и мало кто, увидев ее в это время, сочтет ее привлекательной.