Казань праздновала освобождение.

Хотя все население города и красноармейцы тушили пожары, хоронили убитых, расчищали улицы и площади от завалов, Казань торжествовала победу.

Гремели всюду оркестры, а над городом лился могучий поток колокольного звона. В кремле на площади перед башней Суумбеки толпились люди — ожидался митинг. У шаткой трибуны Азин и Маркин впервые увидели друг друга. Грязные и потные, они все же сияли, и улыбались, и казались свежими от зеленой своей молодости.

— Целуй руку врага, если не можешь ее отрубить! Казанские попы встречали белых малиновым звоном, вернулись красные — и для нас такой же перезвон. Великолепная диалектика поповского лицемерия! — раздался мягкий, искрящийся иронией женский голос.

Азин обернулся: у трибуны стояла молоденькая женщина. Высокие, со шнуровкой до колен, ботинки, темная юбка, гимнастерка, подпоясанная солдатским ремнем, метили юную красоту женщины строгостью гражданской войны.

— Кто это? — спросил Азин.

— Ты не знаешь Ларису Рейснер?

— Откуда мне знать?

— Сейчас я тебя познакомлю, — сказал Маркин.

Но Лариса уже сама подходила к ним, протягивая маленькую ладонь. Серые глаза остановились на Азине; он смутился под этим светлым, проницательным взглядом.

— Слышите, как приветствуют нас попы? — улыбнулась Лариса милой раздвоенной улыбкой: доверчивой — Маркину, спокойной — Азину.

— Это не попы. Это мои бойцы по моему приказу звонят на всех колокольнях…

— Вот не думала, что Азин любит шумовые эффекты! А трезвонить в честь собственной победы — нескромно…

27

— Это что такое? — спросил Куйбышев.

— Как что? Приказ, — ответил Гай.

— Читайте вслух, да медленно, не торопясь. Я что-то не понимаю его смысла.

Гай взъерошил черные курчавые волосы, отставил назад левую ногу и стал громко читать свой приказ:

— «Всех покидающих свои посты, бросивших оружие, уничтожающих народное имущество — расстреливать на месте…»

— Черт знает что! С такими масштабами вы перестреляете всю дивизию! Ваш приказ — путь к беззаконию и произволу, — возмутился Куйбышев.

— Я думал, что борюсь за дисциплину…

— Пуля — мера редчайшая! Не дай вам бог сделать пулю повседневностью жизни. Мне известно, кое-кто из комиссаров расстреливает пленных солдат. От имени Реввоенсовета категорически требую прекратить подобную месть. Мы не можем превращать классовую борьбу в звериную злобу. Красная Армия будет уничтожать контрреволюционеров, но обязана щадить белых солдат. Ведь они народ русский. — Куйбышев сделал паузу и повторил свою мысль: — Да, пуля гнусное средство утверждения великих идей. Пуля убьет веру в идею, в цели, и тогда-для чего нам будущее? Для чего революция?

— Я что-то перемудрил, кунак мой, — с пылом раскаяния сказал Гай.

— Каторжники таких торопыг прозывают хитромудрыми. Если бы я тебя. Гай, не знал, если бы мы с тобой одной буркой не укрывались, я бы…

— Ай-ай, зачем эти «я бы», «кабы»! Ты меня пронял, я тебя понял!

Куйбышев приехал к Гаю, чтобы лишний раз убедиться в готовности Симбирской дивизии к наступлению. Гай уже получил приказ командарма выйти на исходные рубежи и девятого сентября начать наступление. До наступления оставалась одна ночь.

Куйбышев и Гай вышли из вагона. Наступал оранжевого свечения вечер, над вокзалом висели желтые тучи берез, носились стаи грачей, готовых к отлету.