От этого рыдающего голоса Азин оцепенел. Не зная, что сказать, повернулся к щупленькому татарину:

— А ты на кого, знаком, озверел?

— Я на большевичков, бачка, сердит, — снял с головы тюбетейку и развел руками татарин.

— Шурум-бурум большевики у тебя забрали?

— Чисто-начисто под метлу.

— Значит, ты против большевиков?

— Угадал, бачка! — обрадовался татарин. — Я за Ленина. Мне Ленин землю дал, я — за него.

— А ну тебя на… — весело выругался Азин. — Тебя бы плетью по заднице, да времени нет. — Он приметил в толпе пленных лохматого, в посконных штанах и рубахе человека: — Ты кто?

— Вотяк я, вотяк!

— Вотяк? А меня уверяли — вотяки воевать не любят. Значит, врали. Да, врали?

— Обманули нас белые начальники. Как кереметь в лесу, вокруг пенька обвели.

— Кереметь — что такое?

— Лешак! Не видел? Нечистая сила.

— Белая нечистая сила! Как же она тебя вокруг пенька обвела?

Вотяк опасливо покосился на офицеров.

— Говори, не бойся.

— А чево? А чево бояться? — проглатывая слова, спросил пленный. — Он хлеба палил, а сваливал на красных. Он наших девок портил, а красных винил. Он нас стращал — красные придут и каждому вотяку на лбу звезду вырежут…

— Кто «он»? — полюбопытствовал Азин.

— Этот самый белый начальник, — показал вотяк на одного из пленных офицеров.

Успокоившийся было Азин изменился в лице, рука поползла на кобуру маузера; Северихин и Шурмин настороженно следили за ним.

— Красные хлеб палят? Девок портят? Звезды на лбах вырезают? Я сейчас покажу, кто тут антихристы. Я покажу! Молись богу, сучья душа! — Азин выдернул маузер.

Северихин и Шурмин схватили его за плечи, почти повисли на нем. Азин вырвался из их рук, сунул маузер в кобуру.

— Пленных накормить. Офицеров отправить в штаб к командарму. Пусть он с ними цацкается, а мне некогда, некогда!..

34

Полукруглая зала была разделена на две неравные части. В большей помещалась домашняя библиотека сарапульского пароходчика, в меньшей коллекции кустарных изделий.

Андрей Шурмин ходил от столика к столику, рассматривая причудливых человечков, зверюшек, леших, водяных, русалок. Вырезанные из липы, из клена, сотворенные из седых мхов, капо-корешка, карельской березы, они дышали таинственными трущобами, тиной озер, воздухом светлых полян.

В коллекции были портсигары, медальоны, бусы, бляхи, броши из уральских самоцветов, пестрых, словно весенний луг, детские игрушки, пламеневшие последними красками осени. Вятские и вологодские кружева казались сплетенными из лунного света и первого инея.

Красота этих произведений наполняла восторгом Шурмина и вселяла надежду: придет время — он сам сделает нечто подобное.

Но Андрей, еще сам не сознавая того, был поэтом, и библиотека, собранная пароходчиком, поражала его. Никогда еще он не видел столько книг. Высокие дубовые шкафы были заполнены книгами, пыльные фолианты валялись на полу, на шкафах, по углам. Каждая книга казалась Шурмину неисследованным миром, в любой заключен клад человеческой мудрости. Он осторожно трогал переплеты, сдувал пыль, расправлял помятые страницы. Шуршание страниц, особый запах книжного тлена, клея, типографской краски, порыжевшие рисунки радостно волновали юношу. В дверь сердито застучали, Андрей поспешил на стук.

— Чево заперся? Золото нашел, что ли? — спросил Дериглазов, входя в библиотеку.