— Он прав, — не отрываясь от своего бинокля, ответил, как огрызнулся Йерикка. — Протри стекла!

А по всей линии обороны уже слышались крики, ругательства и проклятья…

…Горные стрелки — не хангары, славяне, хоть и с юга!!! — наступали цепями, пригнувшись и прикрываясь живым щитом. Перед своим строем они гнали… детей.

Не меньше сотни раздетых догола и буквально черных от побоев детей лесовиков — от совсем маленьких до 12-14-летних. Олег напрасно метался

прицелом по строю — он не мог найти ни единой фигуры в форме: то разбитое лицо мальчика-подростка, то плачущая маленькая девочка, то девчонка постарше, не сущая на спине младшего братишку… Смотреть на это было невыносимо.

— Ближе пустить — да и гранатами, навесом! — возбужденно предложил Богдан. Йерикка покачал головой:

— Не успеем… Бросятся, добегут…

— Что ж не ложатся?! — застонал Твердислав с такой мукой, словно его пытали огнем. — Что ж не лягут, глупые?! — и закричал, срывая голос: — Ложитесь! Ложитесь, стрелять нам дайте!

— Ложитесь! Ложитесь! — ревели отовсюду десятки глоток. Пугливо вздрагивая и оглядываясь, живая стена шла.

— Не лягут, — напряженно сказал Йерикка. — Боятся…

Чувство беспомощности захватило Олега. Беспомощности и гнева, причем тоже беспомощного. В который раз осознал он, что враги не имеют ничего общего не только с кодексами чести воина, но даже просто с обычной человеческой жалостью — данваны исковеркали и перекроили их души, превратив в массу тупых скотов, не утруждающих себя мыслями, и кучку умных подонков, этими скотами управляющую… Управляющую по воле данванов же.

— Обидно… — процедил Олег. — Ах, обидно… Перехитрили…

— Переподлили, — с мучительной улыбкой поправил Йерикка. — Ну что? Пойдем к нашим?

— Станем тут, место гожее, — возразил Твердислав.

— Останемся, — легко согласился Йерикка. — и может… — он помедлил: — Может, влупим, возьмем, как говорится, грех на душу?

Три пары глаз. Таких, словно им предложили мочиться на могилу самого родного человека. Нет, даже не возмущенных — непонимающих.

— Хорошая компания, — с чувством сказал Йерикка. И улыбнулся уже по-настоящему.

И тут загрохотали, не меньше дюжины винтовок.

…Никто ничего не понял.

Наверное, даже не поняли те, кто стрелял. В таких случая за человек решает его совесть.

Просто гром винтовок перекрыл крики, и дети начали падать, побежали, кто куда метнулись, садились, снова кричали — и стало видно, как человек пятнадцать стрелков, повернувшись лицами к СВОИМ, стреляют в них почти в упор из винтовок, и падают сами, и стреляют, и падают… И кто-то отчетливо кричит — громко и надрывно:

— В весь бегите! Бегите! Мы не суки! Бегите! Не суки! Слышите?!

— А вот теперь надо быстро, — Йерикка отложил пулемет и выхватил меч и камас. — Не увлекаться и не жалеть. Пошли.

Олег вскочил, словно его позвали на день рождения к другу, на праздник. Да и было так. За несколько минут в нем успело скопиться столько ненависти к невидимым, безликим существам, что расправу с ними только как праздник и можно было расценить. Из окопов и домов выскакивали горцы и лесовики — с мечами, кистенями, чеканами, рабочими топорами-секирами — и неслись через небольшой остаток по ля, отделявший их от стада зверей, волей какой-то злой силы походивших на людей обличьем.