Его ненависть к человеку, отнявшему у него Джесси, обрушивалась на него с внезапностью тропического ливня. Хью представлял себе их вдвоем – как этот мужчина трогает ее там, где мог трогать ее только он, дышит, уткнувшись в ее волосы. Сколько раз они занимались этим? Где? Однажды он проснулся весь в поту: ему показалось, что они занимаются любовью прямо сейчас в эту самую минуту.

Было унизительно обнаружить в себе способность к насилию и мести. Как любой хороший психоаналитик, Хью признавал это теоретически, изучая юнговские понятия личной и коллективной тени, но теперь ему пришлось пережить это самому, наяву. Его перестали посещать видения, как он отправляется в монастырь и хватает этого человека за глотку, но он не отрицал, что бывали моменты, когда ему хотелось видеть, как монах задыхается и истекает кровью.

Конечно, Хью никогда не поступил бы так, но одно желание, настоятельная необходимость заставляли его расстаться с представлениями о себе, которые он втайне лелеял. Никакой он был не особенный. Избранный. Его доброта, его знания не выделяли его из общей массы. Он ничем не отличался от остальных, и в душе его было много темного.

Это новое знание привлекло его внимание к человеческой стороне своей личности. Время от времени, когда Хью был в состоянии видеть себя как нечто большее, чем боль, которую испытывал, он надеялся, что его страдание не пропадает втуне, что каким-то образом оно делает его мягче, нежнее.

Хью понял, что женщина в другом конце комнаты объясняет подробности смерти собаки.

– У него были страшные боли – стоило взять его на руки, как он начинал скулить, – поэтому врач сделал ему в машине укол. Аберкромби лежал на заднем сиденье, и знаете, что он сделал, когда увидел доктора Ярборо?

Хью отрицательно покачал головой.

– Он поднял голову, посмотрел на него и завилял хвостом. Нет, вы представляете?

Да, подумал Хью. Он даже очень хорошо это представлял.

Когда Джесси позвонила ему в воскресенье и попросила приехать, он отправился, точь-в-точь как эта дурацкая собака – виляя хвостом. Он думал, что едет мириться. Он думал – что бы на нее ни нашло, это должно пройти.

Было нетрудно заметить, насколько она изменилась. Джесси выглядела усталой и измученной из-за неприятностей с Нелл, но за этим Хью почувствовал какую-то оживленность. В ее поведении безошибочно угадывалась какая-то неизвестная до сих пор независимость, неведомая доселе сдержанность, самоконтроль. Он увидел, что и картины ее изменились, взорвав границы маленьких ящичков и превратившись в яркие оттиски таинственного процесса, в который она была вовлечена.

В прошлом большая часть ее оставалась невидимой. Глядя на нее в больнице после столь длительной разлуки, Хью получил возможность увидеть ее заново.

Как часто это происходит, думал он. Мы смотрим на кого-то и не видим, что на самом деле творится у него в душе. Почему это оказалось так непросто – посмотреть на свою жену и понять, насколько он в ней нуждается, насколько его жизнь слеплена из мгновений, проведенных вместе?

Хью посмотрел на сидевшую перед ним женщину и постарался хотя бы на секунду увидеть ее. Теперь она рассказывала о собачьем кладбище.

Он коснулся странного маленького браслета на запястье.

Последний раз Ди звонила в его день рождения.

«Когда мама вернется домой?» – спросила она.

Он ничего не ответил. Молчание длилось.

«Что-то не так, правда? Она всегда была дома на твой день рождения».

«Не буду врать тебе, милая. У нас кое-какие проблемы, – сказал он дочери. – Но ничего такого уж серьезного. В каждом браке они есть. Как-нибудь уладим».

Пять дней спустя пришел браслет. Ди сплела его сама.

Теперь Хью уже не знал, что сказать Ди. Не знал, что сказать самому себе.

Он посмотрел на часы в офисе, висевшие прямо над головой женщины.