Брат Томас встал на колени рядом с креслом.

– Благословите меня, святой отец, ибо я согрешил. Это случилось через четыре дня после моей исповеди.

Отец Доминик упрямо смотрел во двор. Краешком глаза брат Томас заметил, что он снова следит за мхом.

– Что-то происходит, святой отец, – сказал брат Томас. – Кажется, я влюбился. Я встретил ее в розовом саду.

Вокруг поднялся ветер, а они сидели в смущенном покое, на доброжелательном и отрезвляющем холодке. И брат Томас просто произносил слова, – такие неудержимые, рискованные слова, обнажавшие его подспудное чувство. Слова, уводившие его в то место, откуда нет возврата.

Так он и стоял, преклонив колени, на маленьком крыльце рядом с отцом Домиником. Склонив голову. В белом, как молоко, свете дня. Влюбленный в женщину, которую едва знал.

Глава семнадцатая

В странные дни, последовавшие за моей встречей с братом Томасом в церкви аббатства, начались дожди. Холодные февральские муссоны. Атлантика поглощала остров.

С детства эта пора запомнилась мне мрачными сценками под проливным дождем: мы с Майком бежим в школу, укрывшись старым лодочным брезентом, дождь хлещет по ногам, а когда стали постарше, плывем через бухту, чтобы успеть на автобус, и паром подпрыгивает на волнах, как резиновая подсадная утка.

Больше недели я стояла у окна в доме матери, наблюдая, как дождь падает сквозь голые ветви дубов, брызжет, ударяясь о ванну-грот. Я готовила невыразительные обеды из сваленных грудой в кладовке консервов, меняла матери повязку и методично давала ей коричневого цвета таблетки и красные с белым капсулы, но рано или поздно всегда оказывалась у одного из окон, подавленно и завороженно глядя на льющуюся с неба воду. Я чувствовала, что прячусь в какой-то новый для меня уголок души. Все равно как в раковину-кораблик. Я просто спускалась по вьющимся спиралью ходам в маленькое темное убежище.

Несколько дней мы с матерью смотрели зимние Олимпийские игры по ее маленькому телевизору. Что ж, это был выход – сидеть в одной комнате и делать вид, будто ничего не случилось. Мать смотрела на экран, перебирая четки, яростно отсчитывая каждый десяток красных бусин, а когда кончались все пятьдесят, крутила, неловко орудуя одной рукой, кубик Рубика, который Ди прислала ей на Рождество по крайней мере лет пять назад. В конце концов лежавший у нее на коленях кубик падал на пол, и она продолжала сидеть, нервно перебирая пальцами воздух.

Полагаю, у каждой из нас были свои развлечения. Мать сосредотачивалась на своих почти ставших привычкой страданиях, своем похороненном пальце, на прожитом. Мне же не давали покоя мысли о брате Томасе и непрестанное желание, с которым я ничего не могла поделать. А ведь я пыталась, правда пыталась.

Я уж и забыла, что это такое – страстное желание, как оно внезапно, с шумом поднимается из глубины желудка, подобно стае вспугнутых птиц, а затем, плавно кружась, оседает обманчивым дождем перьев.

Откуда они берутся, все эти сексуальные томления? Я привыкла думать, что у женщин для них есть маленькая емкость, расположенная где-то под пупком, нечто вроде бака с эротическим горючим, с которым они рождаются, горючим, которое я почти полностью израсходовала на Хью в первые годы, что мы были вместе. Я беспечно опустошила его и ничего не могла сделать, чтобы вновь его заполнить. Как-то раз я сказала Хью, что у меня бак не на галлон, а на кварту, что это вроде того, когда у тебя маленький мочевой пузырь – кому какой достанется от природы. Он посмотрел на меня как на сумасшедшую.

«У мужчин все иначе, – объяснила я ему. – Вы не должны сохранять в себе желание, как мы. Ваши сексуальные аппетиты поступают через кран, который вы можете открыть, как только захочется. Запас не ограничен; как водопровод».

«Правда? – сказал он.