То же чувствовал и Уит. Его рассуждения были мелочными, пустячными. Кучей дерьма.

Он сделал невероятную вещь, потому что любил ее, хотел ее, – вот единственное, что он знал. Он знал, что жизнь вновь лавиной накрыла его, чувствовал, каким обманчиво притихшим кратером было его сердце до того, как он встретил ее.

Закрыв записную книжку, он взял потрепанный томик Йетса и открыл на отрывке, который читал и перечитывал сотни раз.

Он встал и вымыл лицо и руки над раковиной. На костяшках пальцев обнаружил мелкие порезы. Он промыл их с мылом, потом снял рубашку, поднес к носу и понюхал. Он почувствовал ее запах, запах того, чем они занимались. Вместо того чтобы швырнуть ее в маленькую корзину с грязным бельем, он повесил ее вместе с другими, чистыми рубашками и рясами.

Вечерняя служба закончилась, и началось Великое Молчание. Теперь монахи сидели запершись в своих комнатах. Он услышал отца Доминика, который вернулся на полтора часа раньше, услышал, как застучала его машинка.

Натянув через голову футболку, Уит надел поверх куртку. Он открыл и бесшумно закрыл за собой дверь. Он не взял фонарика, только четки. На ходу они побрякивали в кармане. В небе висел новехонький месяц, и Уит знал, что через несколько часов начнется прилив. Он проступит среди остролиста, как перекипевший суп. Там, где они занимались любовью, вода поднимется на двадцать футов.

По ночам, когда Уиту не спалось, он обходил остановки на крестном пути. Это отвлекало, успокаивало его. Кроме того, ему нравилось, что они не в церкви, что это простые бетонные плитки, расположенные на земле, как плиты мостовой. Ему нравилась проложенная ими извилистая дорожка, вьющаяся за коттеджами между дубов, и животные, которые иногда мелькали перед ним во время прогулки, внезапный красный свет их глаз. Он видел полосатых скунсов, красных лисиц, сов и однажды – рысь.

У первой остановки он достал четки, приложил ко лбу и опустился на колени перед грубо вытравленным на камне изображением Иисуса, стоящего перед Понтием Пилатом. «Иисус, осужденный на смерть». Аббат сказал, что они должны вникать в эти сценки, проходя мимо, становиться частью их, но Уит едва мог сосредоточиться.

Закрыв глаза, он постарался вспомнить молитву, которую должен был произнести у первой остановки. Он не понимал, как это возможно – не увидеть ее вновь. Ему захотелось тут же побежать к дому ее матери и постучать в ее окно, как будто им было по семнадцать. Ему захотелось скользнуть к ней в постель, раздвинуть ее колени своими коленями, переплести свои пальцы с ее пальцами, слиться с нею и говорить о своих чувствах.

Он посмотрел на лежащий на земле камень. Он желал знать, приходилось ли Иисусу выдерживать подобную борьбу, любил ли он когда-нибудь женщину так. Ему хотелось думать, что да.

У второй остановки – «Иисус несет свой крест» – Уит снова преклонил колени, на этот раз с большей решимостью. Он прочел назначенную молитву и стал вглядываться в сценку, яростно мотая головой, когда ему виделась она.

Он стоял, склонившись над шестой остановкой – «Вероника отирает лицо Иисуса», – когда луч фонарика пронзил тьму, и он увидел направлявшуюся к нему фигуру. Уит поднялся. Он заметил только, что фигура была в рясе, но лицо находилось в глубокой тени, так что Уит понял, что перед ним отец Себастьян, только когда тот уже подошел вплотную к нему.

Свет на мгновение скользнул по лицу Уита.

– Так вот ты где, – сказал отец Себастьян. – А я как раз из твоего коттеджа. Искал тебя. Ты не был на вечерне, за ужином и – о, тайна тайн – не был у второй вечерней службы. Итак. Разреши эту великую дилемму и объясни мне, где ты был.

От тона, каким были произнесены эти слова, Уиту стало не по себе, он насторожился, чувствуя, что попался на удочку. Как будто отец Себастьян действительно все знал.