Я поняла, что меня приводит в ужас то, что творится с ним, его монашество, сила, которая привела его в аббатство. Если мы собирались быть вместе – а сейчас мне отчаянно хотелось этого, – то он тоже должен был хотеть этого так же, как он возжелал Бога, а я не знала, смогу ли соперничать с Ним. Я не хотела быть одной из мифологических сирен, которые своим обольстительным пением завлекали моряков на скалы, или, выражаясь точнее, русалкой Асенорой, обольщавшей монахов. Мне хотелось коснуться его лица, найти уязвимое место в его рясе, но я сделала едва заметный шаг назад.

– Ты можешь встретиться со мной завтра в два у причала? – спросил между тем Уит.

– Конечно. Я приду, – ответила я.

И снова мы замолчали. Пока мы говорили, рука Уита безвольно покоилась на моей талии, но он убрал ее, и, заметив, как он стряхивает что-то с пальцев, вытирая их о рясу, я поняла, что это мой длинный волос.

– Замечательно, что твоя мать снова готовит для нас, – сказал Уит. – Мне кажется, это признак того, что она поправляется.

Значит, мы будем говорить на общие темы? Будем стоять в этой комнатушке – уже не в романтических сумерках, а в обычной полутьме, – используя в целях самозащиты невинную беседу?

– Ее рука почти прошла, – сказала я, – но боюсь, что рассудок повредился навсегда.

Уит быстро взглянул на часы, стоявшие на столе рядом с небольшой стопкой «Русалочьей сказки» отца Доминика. Наступила нездоровая пауза, во время которой Уит прокашлялся. Что означала эта тяжеловесная неловкость? Осторожность? Для него это должно было быть нелегко. Или его прохладное обращение в каком-то смысле означало, что он отступился? Неужели он настолько раздавлен, уничтожен виной, что старается вернуть все на прежнее место? А может, он просто боится?

– После того, что сделала Нелл, – сказал Уит, – многие из нас не могли не подумать о том месте в Писании, где Иисус говорит о том, чтобы отсечь свою руку.

Его слова поразили меня.

– Неужели в Писании есть такой стих?

Уит посмотрел на стеллаж, вытащил Библию и стал листать страницы.

– Вот. Это из Нагорной проповеди: «И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя: ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну».

Я взяла книгу из рук Уита и молча перечитала слова проповеди, потом с силой захлопнула Библию.

– Так вот оно в чем дело? Вот откуда у нее эта мысль. Лучше отсечь палец, чем ввергнуть все свое тело в геенну. – Я сунула Библию обратно на полку. Это было нелогично, но я чувствовала какое-то легкое негодование.

– Иисус говорил символически. Он явно не хотел, чтобы кто-то воспринял его слова буквально, – сказал Уит.

– А тебе не кажется, что он мог бы подумать, что некоторые сумасшедшие поймут его превратно? То есть я имею в виду, что он говорил крайне безответственно.

Губы Уита искривились, как будто он старается сдержать смех, все его тело расслабилось, и дыхание снова стало ровным. В конце концов он все же фыркнул.

– В чем дело? – спросила я, улыбнувшись.

– Мне приходилось слышать об Иисусе самое разное, но никто никогда при мне не называл его безответственным.

Уит потянулся ко мне и коснулся моих волос, тыльной стороной ладони провел по скуле. Глаза его снова зажглись, но не только весельем; их блеск напомнил мне, как мы занимались любовью. Когда я наклонилась поцеловать его, между нами проскочила искра статического электричества, и мы, смеясь, отшатнулись друг от друга.

– Видишь, что происходит, когда ты называешь Иисуса безответственным, – пошутила я.