Он так вспотел, что не может сесть и должен ходить, чтобы прохладный воздух обтекал тело. Рэнди стряхивает капельки с бороды и совершает обход, выглядывая в окна и проверяя линии прямой видимости. Вытаскивает из-под одежды баллистический «набрюшник» и оставляет болтаться на ремне, чтобы кожа под ним могла дышать. В «набрюшнике» паспорт, девственная кредитная карточка, десять хрустящих стодолларовых купюр и дискета с 4096-битным ключом.

К северу он созерцает луга и укрепления форта Сантьяго, где трудятся фаланги японских туристов, документируя свой отдых с тщательностью судебных экспертов. Дальше река Пасиг, задыхающаяся под плавучим сором. Потом растущий район Киапо, высокие жилые дома и офисные здания, расцвеченные логотипами фирм и утыканные спутниковыми тарелками.

Останавливаться по-прежнему не хочется. Рэнди обходит офис по часовой стрелке. Интрамурос опоясан кольцом зелени — бывшим рвом. По его западному краю Рэнди только что шел. Восточный край усеян громоздкими неоклассическими зданиями министерств. Управление связи и телекоммуникаций — на повороте реки Пасиг, отсюда расходятся радиусами три моста в Киапо. За высотными зданиями Киапо и соседним районом Сан-Мигуэль — чересполосица крупных учреждений: вокзал, старая тюрьма, несколько университетов и президентский дворец Малаканьян выше по течению.

С этой стороны реки на первом плане Интрамурос (церкви в окружении сонной зелени), на втором — правительственные учреждения, колледжи и университеты, а дальше, в низине, затянутый дымкой город. Дальше на юг — деловой район Макати, в его центре — площадь на пересечении шоссе, которому вторит такой же перекресток еще южнее, перед аэропортом. За Макати — изумрудный город больших, окруженных газонами домов, здесь живут послы и президенты компаний. Продолжая обход, Рэнди видит набережную и бульвар Рохаса, обсаженный высокими пальмами. Манильская бухта забита кораблями, их корпуса — как бревна в боковом ограждении. Западнее — грузовой порт, ровные ряды складов на осушенной территории, плоской и неестественной, как кусок ДСП.

За кранами едва различим гористый силуэт полуострова Батаан. Если двигаться взглядом по его гребню, вдоль тропы, которой шли в 42-м японцы, можно увидеть нашлепку за южным концом. Это, должно быть, остров Коррехидор. Рэнди видит его впервые: сегодня на удивление чистый воздух.

В расплавленном мозгу всплывают обрывки исторических сведений. Галеон из Акапулько. Сигнальный огонь на Коррехидоре.

Он звонит Ави на мобильный. Ави, где-то в мире, отвечает. Судя по звукам, он в такси, в одной из тех стран, где водители до сих пор сигналят сколько душе угодно.

— Что у тебя?

— Линии прямой видимости, — говорит Рэнди.

— Фу-ух! — выдыхает Ави, как будто ему залепили мячом в живот. — Вычислил.

Небольшой конвой японских катеров движется проливом, таща баржи с припасами, упакованными в стальные бочки. Сейчас Шафто и его взвод должны по плану поливать их из минометов. Потом американские самолеты накрыли бы катера огнем, японцы сбросили бы бочки в море, надеясь, что их прибьет волнами к Гуадалканалу, и драпанули.

Бобби Шафто отвоевался, не в первый и вряд ли в последний раз. Он обходит взвод. Волны бьют в колени, растекаются волшебным ковром пены и растительного вещества, скользящим по песку, так что кажется, будто почва убегает из-под ног. Шафто каждую минуту беспричинно оборачивается и плюхается на задницу.

Наконец он добирается до мертвого санитара и снимает с него все, помеченное красным крестом, поворачивается спиной к японскому конвою и смотрит на береговой склон. С тем же успехом он мог бы смотреть на гору Эверест из нижнего альплагеря. Шафто решает одолевать подъем на четвереньках. Волны то и дело догоняют его сзади, сладострастно пробегают между ног и плещут в лицо.