Октавиан щурился на солнце, а в голове у него в такт ударам сердца ухала боль. За прошедшие восемь дней он привык к жажде, понимая, что верхом ехать проще, чем маршировать. Легионам приходилось ждать приказа на остановку, прежде чем они могли выстроиться в очередь, чтобы наполнить свинцовые фляжки чистой водой. Наиболее опытные солдаты пили экономно, рассчитывая время между остановками, так что при подходе к каждой у них оставалось немного воды.

В первый день они прошли от побережья двадцать тысяч шагов, во второй – почти двадцать четыре. Такой и осталась их средняя скорость: легионы поймали темп, а мышцы солдат окрепли. Любимым занятием для них стал подсчет пройденного расстояния. При шаге в три стопы, умноженном на число шагов, не составляло труда получить искомый результат. Даже без карт легионы представляли себе, сколько уже пройдено и сколько осталось.

Когда они остановились в полдень, Октавиан нашел место в тени дерева у дороги, вытер с лица пот и посмотрел на свою полированную стальную флягу на медной цепочке. Он знал, что ее надо наполнить, но во рту у него еще оставался металлический привкус после последнего глотка, и молодой человек боялся, что от теплой, как кровь воды, его вытошнит. Но следующую остановку отделяли от этой долгие часы, и Октавиан понимал, что должен встать и наполнить флягу из одной из бочек, которые следовали за легионами, или попросить кого-то это сделать. Но никто не появлялся. Водовозы сейчас подъедут, сказал он себе. Однако солнце жарило все сильнее, и головная боль не уходила, только усиливаясь.

Консул покачал головой, пытаясь стряхнуть пот, заливавший глаза. Вокруг никто особо не страдал от жары. Меценат и Агриппа вообще выглядели свеженькими и расслабленными. Они стояли неподалеку, о чем-то болтая.

Гай Октавиан раскрыл рот как мог широко, чувствуя, как хрустнула челюсть, с тем, чтобы прийти в чувство. В последнее время он не фехтовал на учебных мечах с Меценатом и Агриппой и даже не бегал. Может, причина заключалась в этом? Он вышел из формы и чувствовал это. Холодная вода, конечно же, могла помочь. Привкус металла во рту усилился, и его замутило.

– Цезарь? – услышал он голос.

«Меценат», – подумал молодой человек и открыл рот, чтобы ответить, но голова чуть не лопнула от боли, заставив его застонать. Октавиан обмяк, сползая со ствола, у которого сидел, и повалился на землю. Пот крупными каплями скатывался с его лица.

– Проклятие! Цезарь! – кричал кто-то рядом с ним.

Он слышал слова, но содержимое желудка уже поднялось к горлу. Обуздать рвотный рефлекс Октавиан не смог. Он почувствовал сильные руки, подхватившие его, а мгновением позже словно соскользнул с обрыва в ревущую тьму.

Меценат прикрыл глаза, наблюдая, как вдали легионы Марка Антония переваливают через очередной холм. Он отправил посыльного с сообщением, что Цезарь заболел. Сохранить это в секрете не представлялось возможным. Несмотря на публичные заявления триумвиров о братской дружбе, Марк Антоний с подозрением отнесся бы к известию, что его союзник остановил своих солдат, тогда как он продолжил марш к вражеским позициям.

Легионы не остановились, и Цильний Меценат облегченно вздохнул. Меньше всего ему хотелось услышать громкий голос Марка Антония с предложением помощи. Лучшие легионные лекари уже занимались Октавианом, хотя его друг не особо надеялся на успех. Они умели отрезать раздробленную конечность и могли остановить кровь, прижигая рану железом. Раненые солдаты иной раз выживали после их лечения, а кое-кто даже выкарабкивался после лихорадки, которая обычно следовала за такими операциями. Однако раны на теле Октавиана отсутствовали, если не считать укусов каких-то насекомых, которые набросились на них в песчаных дюнах.