* * *

Дорога к дому вела узким проулком, вымощенным скользкими и блестящими речными камнями. Настоящее кладбище окаменевших черепах, чей гладкий панцирь отливал темной краснотой под лиловыми грозовыми тучами. Камни напоминали внутренности животного, бычьи почки, плотно вогнанные в утоптанную землю.

Мои густо намазанные ваксой башмаки изо всех сил старались выдержать натиск воды, кованые набойки стучали, словно лошадиные подковы, и я шагал, как старая покорная кляча, которая мечтает о том, как бы поскорее добраться до конюшни или хотя бы стать под навес.

Раймонда стояла перед приоткрытой дверью, ожидая моего возвращения.

– Бустиа, к тебе пришли, – шепнула она, помогая мне снять клеенчатый плащ. В незапамятные времена этот плащ был частью моей военной амуниции.

«Кто бы это мог быть?» Я вопросительно вскинул голову, взмахнув рукой и не произнося ни слова.

Моя мать привстала на цыпочки и, почти дотянувшись до моего уха, прошептала:

– Здесь Франческина Паттузи. Она утверждает, будто ты знал, что она придет. Подумать только, эти люди – и в моем доме… – Мать горестно вздохнула.

– Конечно же, я знал, что она придет: ее направил ко мне Паскале Дессанаи. Только я потом об этом забыл. Она давно меня ждет?

Раймонда пожала плечами:

– Минут десять.

– Я промок до нитки. Попросите ее, пусть подождет, пока я переоденусь.

Войдя в кабинет, я увидел женщину лет сорока, худую как щепка. Она была некрасива, но в ней ощущалось внутреннее достоинство. Заметив меня, она встала. Прежде чем я успел заговорить, она протянула мне вчетверо сложенный листок, который крепко сжимала в руке. Я уселся за письменный стол и неторопливо развернул бумагу. Затем предложил женщине тоже сесть. Она послушно опустилась на самый краешек стула напротив меня.

Я быстро пробежал листок глазами.

– Это уведомление о решении суда. Вас обвиняют в намерении содействовать побегу Танкиса Филиппе, который отбывает предварительное заключение в ожидании вынесения приговора… Вот, а дальше вы сами все знаете. Вас не взяли под арест потому, что вы не имели ранее судимостей и суд поверил в вашу благонадежность…

– Меня в тюрьму? – перебила меня женщина.

– Да, вы ведь попытались передать заключенному Танкису недозволенные предметы, разве не так? Посудите сами: что было обнаружено в той корзинке, которую вы принесли в тюрьму?

Женщина взглянула на Бустиану. Это был взгляд человека, чей ответ мог решить судьбы мира.

– Мясца, ну, хлебушка, сырку, пельсинов пара… Ну, чтоб он, горемычный мой, покушал немножко. Ваша милость, гспадин‑авокат, нешто ждать, когда его там, в тюрьме, что ли, накормят… – В волнении она полностью перешла на местный говор.

– Итак, мясо, хлеб, сыр, два апельсина… вы уверены? И больше ничего?

Женщина отрицательно покачала головой, как бы давая понять, что уже и так ответила достаточно подробно.

– Господи боже мой! – вырвалось у Бустиану. – Прежде всего, вы не имеете права носить заключенному еду без разрешения. Во‑вторых, тут черным по белому написано: в корзине был еще нож! – В сердцах адвокат ткнул пальцем в документ.

Плечи женщины вздрогнули, казалось, она едва сдерживает смех.

– Да рази ж это нож, ваша милость, гспадин‑авокат, так, ножичек‑крохотулечка. Такими детишки играются, на такой ножик и смотреть‑то без слез нельзя… Это чтобы он там мог сырку отрезать. А иначе‑то как? Нешто прям так кусать?

– Да, но когда вас спросили, что лежит в корзине, вы же должны были сказать об этом. Горе мне с вами!

– Меня спросили, какую такую еду я несу, а ни про какие ножи меня не спрашивали, никто ни словечка даже не сказал! Почем мне знать, чего положено, а чего нет?!

– Ну, хорошо, хорошо.