Я не успел привести в порядок альбом. Дедушка схватился за него, и взгляд его сразу обратился к окну, которое так и осталось открытым. Я и теперь не знаю, видел ли он меня в тот миг. Рискуя рухнуть в пустоту, я отступил как можно дальше от окошка. Я надеялся остаться незамеченным… По донесшемуся звуку я сообразил: дедушка пытался залезть на ящик. Что он сделает — прикажет мне слезать, точно непослушному сорванцу, или столкнет в пустоту ударом трости? И то и другое казалось мне вполне возможным. Мне было слышно, как он тяжело дышит. Я приготовился защищаться, бороться, рычать. И вдруг — клац! — проще некуда: слуховое окошко откинулось, и его закрыли на засов. Через минуту чердак погрузился во тьму, а я оказался в еще большей опасности.

Инстинктивно я отворачивался от пустоты. Мой взгляд оставался прикованным к слуховому окну. Вжавшись в крышу, с долгими предосторожностями, я снял рубашку и обмотал ею правый кулак на манер боксерской перчатки. Все зависело от толщины стекла. Я напряг мышцы и вмазал кулаком. Слезы брызнули из глаз. Мне показалось, что я сломал руку. Но слуховое окно осталось целехонько. Мое тело вдруг ослабло. Мной будто овладело желание со всем покончить, пустить все на самотек. Только мысль о том, как шмякнутся об асфальт внизу мои мозги, мои кости, заставила меня овладеть собой. Способность к воображению — да еще до такой степени, что я как будто видел, слышал и чувствовал все то, чего не было на самом деле, — спасла мне жизнь. Я снова занес кулак и с криком вышиб стекло. Потом, просунув руку, нащупал засов, отодвинул его и медленно-медленно, чувствуя, как тело наливается тяжестью и незаметно скользит ближе к водосточному желобу, открыл окно. И, окровавленный, разбитый, наконец рухнул на пол чердака.

Несколько секунд я лежал, не в силах двинуться. Приподнявшись на локтях, я заметил лежавший у комода лист бумаги и вспомнил, что он выпал из альбома. Чтобы пазл полностью сложился, в нем не хватало только одной частички, и это была она. Гравюра на странице 531. Я захватил ее с собой в комнату и там завалился на кровать.

На гравюре был изображен человек, он лежал на земле, корчась от боли и в истерике раздирая себе череп ногтями. Подпись под картинкой по-английски гласила: «Better to be Abel than Cain». Я с легкостью перевел, что Авелем быть лучше, чем Каином. Аккуратным почерком я приписал: «Better to be Maxence than André». Тем движением, какое бывает продиктовано скорее интуицией, нежели случайностью, я перевернул страницу. На оборотной стороне иллюстрации, которая должна была быть девственно белой, прописью значилось вырванное у убийцы признание: «Признаю, что виновен в убийстве Максанса и Мяты Азар».