– И он живет в Капуе?

– Да.

– Я позабочусь о том, чтобы ему нанесли визит. И убедили иначе взглянуть на проблему долгов вашей семьи. – Аврелия посмотрела на него, и Луций улыбнулся. – Ничего противозаконного. Просто этот пес должен будет существенно уменьшить размер ежемесячных платежей, чтобы твоя мать могла с ними справиться. Идет война, многие испытывают трудности. Как только твой отец вернется, он наверняка получит от Сената награду, и все проблемы благополучно разрешатся.

– И ты сделаешь это для меня?

– Конечно! Ты же родишь мне сына. Кроме того, это совсем не сложно.

В глазах Аврелии появились искренние слезы радости.

– Спасибо тебе, – прошептала она.

– Завтра я отправлю в Капую раба с письмом. В городе есть люди, которые решат эту проблему для меня. Считай, что дело сделано.

Аврелия поцеловала его с искренним чувством, но когда ее рука стала спускаться вниз по его груди, Луций ее остановил.

– Мужчине необходим отдых! Разбуди меня утром, и я с радостью тебе отвечу.

Довольная тем, что сделала достаточно, Аврелия расслабилась в его объятиях. «Луций – хороший муж», – подумала она. И в первый раз у нее промелькнула мысль о том, что они могут быть счастливы вместе. Однако это не помешало ей снова подумать о Ганноне. Аврелия продолжала представлять себе, что рядом с ней лежит он, а не Луций. После всего, что произошло между ней и Луцием, ее воображение вышло из-под контроля. Соблазн ослабить напряжение, возникшее в нижней части живота, стал слишком большим. Она осторожно выбралась из объятий Луция и отодвинулась на свою сторону кровати. Муж пошевелился, но не проснулся. Аврелия улеглась на спину, закрыла глаза и представила себе обнаженного Ганнона. Ее рука скользнула вниз, ощутила влажность между ног и начала двигаться.

Когда Аврелия достигла пика наслаждения, она не почувствовала угрызений совести.

Калена, Самний

День выдался ветреным и холодным, и солнце скрылось за серыми тучами. Они с самого рассвета клубились, меняли форму и заполняли небо от одного края горизонта до другого. Ночью началась буря, и пока не было никаких признаков, что она закончится. Римские войска уже привыкли к такой погоде. На Адриатике, в этой части Италии, в середине зимы подобные бури случались регулярно. Лагерь находился довольно высоко в горах, что только ухудшало ситуацию. Порывы ветра трепали палатки – веревки то туго натягивались, то обвисали, – и не вызывало сомнений, что к концу дня многие из них придется устанавливать заново.

При такой погоде снаружи оставались только те солдаты, кому выпало стоять в карауле. Часовые на земляных валах большого лагеря прятались за деревянными парапетами, так что виднелись только их головы. Лишь изредка появлялся какой-нибудь посланец или солдат, погонявший мулов, которые возвращались со скудных пастбищ. Группы несчастных легионеров, наказанных за какие-то провинности, на открытой территории лагеря метали дротики или проводили тренировочные схватки с деревянными мечами и щитами. За ними наблюдали их офицеры, в толстых шерстяных плащах и с мрачными лицами.

В расположении манипул Коракса и Пуллона все было спокойно. Солдаты прятались в палатках и выходили наружу, только чтобы облегчиться или принести дрова для жаровен, добытых для палаток самыми расторопными легионерами. Как и его товарищи, Квинт не стоял в карауле – вчера вечером они вернулись после двухдневного патрулирования. Он лежал в палатке вместе с девятью другими солдатами. Будучи командиром, юноша занимал самое лучшее место возле маленькой жаровни, стоявшей на трех ножках. Кроме того, у него имелось несколько овечьих шкур, которые он положил на койку: часть Квинт выменял, другие выиграл в кости, а какие-то просто украл.