— Александр.

И пока мы разводили церемонии, генерал переживал изо всех своих сил:

— Ликонька такая увлекающаяся натура… А океан есть… есть океан…

— Вообще-то мы на море… — заметил я.

— А мы с Океана, — улыбнулась Лика. — Нам это море — лужа.

— И тем не менее всю ответственность, как ОСВОД, беру на себя, твердо пообещал я генералу-мужу. Тот довольно захмыкал, плюхаясь в тень тента.

А мы с Ликой пошли к луже. У лужи был цвет глаз моей спутницы. Красивый, изумрудный цвет.

То есть начинался беспечный, курортный роман и выполнение задания руководства. М-да. Вот мы с Ликой барахтаемся на мелководье; видел бы меня Николай Григорьевич… Вот мы бегаем друг за дружкой по берегу, точно в плавках девушки шифрограмма, которую мне необходимо добыть с риском для жизни… Вот мы бродим по местному базарчику. Останавливаемся у гадальщика, похожего на морского пирата и моего непосредственного руководителя дядю Колю. Обезьянка выуживает из ящика счастливый билетик: «Любовь для вас, любовь до гроба».

Вот именно: до гроба. Но надо жить. И пока мы прожигали жизнь, генерал Батов вовсю кропал свои воспоминания в толстую тетрадь. Тетрадь, признаюсь, меня тоже интересовала, как и его жена. Такой я вот подлец: приятное с полезным.

Через неделю у генерала выросли ветвистые рога. Они не могли не вырасти в такой нервно южной обстановке. Солнце, воздух и вода, как известно, лучшие друзья для любви. Нас с Ликой подвело море и катамаран на волнах. Катамаран на двоих. Педальный такой. Мы с Ликой увлеклись и отъехали поближе к турецкому берегу. Наш же берег превратился в ниточку. От испуга и любви мы упали в воду и закружились вокруг плавсредства. В абсолютно нагом виде. В чем мамы наши нас родили.

Всем своим прекрасным видом Лика напоминала мне русалку. А я ей дельфина?

Неожиданно застрекотал вертолет. Выплыл трескучим металлоломом из-за гор. Вскоре завис над нами. (Я представил, как солдатики через полевой бинокль…) Я погрозил им плавником — и вертолет уплыл ловить турецких шпионов.

Русалка и дельфин снова остались одни. И волны им помогали в любовно-экзотической утехе.

Когда мы опять превратились в людей и вернулись на сушу, то обнаружили в столовой Семена Петровича с ветвистыми рогами. Генералу было неудобно, жарко, он громко хлебал щи, его можно было только пожалеть. Мы ошиблись, генерал был вполне счастлив.

— Друзья, я закончил воспоминания. Пока черновик… Но… могу почитать…

— Сима, в другой раз, — сказала Лика. — Мы лучше на море…

На катамаран, промолчал я.

— Лика, ты бы меня, старика дурака, поправила бы, — попросил Батов. Наше ангольское путешествие…

— Ангольское? — это спрашиваю я.

— Семен Петрович у нас был советником, — скучно отвечает жена. — Хочу на море…

— Послушаем немножко, — предлагаю я. — И потом в Океан…

— Саша, если бы ты видел Океан, — огорченно вздыхает Лика, поднимаясь из-за столика. — Море — это лужа… Ну, идем же, писатели и читатели…

И я понимаю огорчение женщины: качаться на катамаране куда веселее, чем слушать дряхлые истории прошлого…

Мы отправились в номер. Советник волновался, как юный пионер. Искал очки, откашливался, рылся в бумагах…

Вдруг из папки веером выпорхнули на поле ковра фотографии. Я поспешно их поднял, услужливый молодой человек. На цветных фото глянцево чернели ваксовые лица ангольских товарищей и нездорово желтели лица наших государственно-политических товарищей.