Здание не могло не поддаться болезни реформаторства, которая захватила город. Многое изменилось в комнатах, которые Данте посещал раньше. Он узнал ― хотя даже не мог войти туда, потому что двери были закрыты и охранялись ― салон Совета Ста, где Данте бывал однажды во время своей работы в Совете. Он спустился в красивый внутренний патио. Это был островок мира, где прогуливались птицы, а в городе, так близко за этими стенами, ситуация была взрывоопасной. Поэт осторожно спустился по лестнице, прикрепленной к стене, и радовался, гуляя, словно путешественник. К патио примыкало несколько входов на нижний этаж, а там трудилось множество слуг. Один из них показался Данте знакомым: сутулый старик с большим тазом в руках, который двигался медленнее остальных. Поэт узнал его и пошел навстречу.

― Кьяккерино! ― приближаясь, воскликнул он.

Человек остановился, но не собирался подходить к нему первым. Прищуренными глазами он смотрел на чудака, который окликал его по прозвищу.

― Теперь ты узнаешь меня? ― сердечно спросил Данте, подойдя совсем близко. ― Я гость графа, с которым ты говорил несколько дней назад.

― Конечно, мессер! ― воскликнул слуга и сопроводил свое восклицание почтительным поклоном. ― Вы должны простить меня. Я говорил вам, что мои глаза давно служат мне не слишком хорошо.

Старик поставил таз на землю. Было очевидно, что он доволен тем, что кто-то прервал его работу, потому что у него теперь есть хорошее оправдание для отдыха. Другие слуги ходили вокруг них и смотрели с любопытством, но никто не приблизился к ним и не прервал свои дела.

― Ты на кухне? ― спросил Данте, кивком головы указывая на таз, который стоял на земле у ног слуги.

― Да, ― ответил тот лениво. ― Меня послали к горшкам и кастрюлям, потому что я не могу говорить с ними.

― Надеюсь, что не стал причиной твоих проблем, ― произнес поэт с участием. ― Если в моей власти…

― Ох, нет! ― кротко заверил его слуга. ― Не волнуйтесь. По правде говоря, я глупый и болтливый старик, и я не должен надоедать гостям. Я больше пригожусь на кухне.

― Я подумал, что ты наказан по моей вине, ― настаивал Данте.

― После стольких лет службы меня не убьют несколько палочных ударов, ― продолжал слуга спокойно. ― Кроме того, быть на кухне ― это не такое страшное наказание, как вы можете подумать. Там остается еда и мне разрешено брать больше, чем мои слабые зубы могут сжевать, так что есть даже кое-какие преимущества. Можно выходить из дворца без особенного контроля стражников, ― добавил он, понижая голос и подмигивая.

Данте улыбнулся, представив, какую пользу могло принести это знакомство со стариком, всегда готовым увильнуть, отставив в сторону свою работу.

― Сегодня вы кажетесь очень загруженными, ― сказал поэт, меняя тему.

― Да, ― подтвердил слуга, который тут понизил голос почти до шепота. ― Важные гости… это не значит, что вы не из их числа, конечно.

― Какого рода гости? ― спросил Данте.

― Да…

Кьяккерино на мгновение замолчал. Он сомневался, нужно ли снова передавать сплетни, возможно, боясь наказаний. В конце концов он решил дать волю своей страсти.

― Кажется, что это важные горожане Флоренции. Хотя могут быть и другие приглашенные из более знатных родов, даже приближенные к королю, ― таинственно прошептал он. ― Граф ― человек очень общительный.

«Я в это верю», ― подумал Данте. Наместник поддерживал отношения с очень многими людьми, совсем непохожими друг на друга и даже противоположными друг другу до такой степени, что это нельзя было себе представить ― только увидеть собственными глазами. Вряд ли старик мог знать много об этом деле в том смысле, в каком это волновало Данте, и, кроме того, он подумал, что не нужно, чтобы другие видели, как долго они разговаривают со слугой. Незнание того, на кого можно положиться, заставляло соблюдать осторожность. Поэт возвращался в свои покои, с любопытством размышляя о Кьяккерино и влиянии, которое могла оказать его миссия на жизнь во Флоренции.