|
Мир концентрических кругов, которые все глубже затягивали его, не давая выбраться, отрезая путь к свободе. Он должен был, как в своем произведении, дойти до самого дьявола или того, кто был где-то в глубине этого, а потом выйти с высоко поднятой головой и спокойным сердцем. С другой стороны, если он потерпит поражение… Он слишком хорошо знал, что обратно не вернется, и прекрасно понимал, что наместник не будет его вызволять. Он не знал, с какого момента ― с тех пор как он был насильственно возвращен во Флоренцию, или позже, когда дал согласие на участие в этом деле, ― был уверен в том, что ему не удастся так легко покинуть этот город. Только надежда на благополучный исход могла вернуть ему нормальное состояние, его имя и славу в этом городе. То есть то, о чем говорил Гвидо Симон де Баттифолле. Именно это он давал понять своими пространными и запутанными речами.
Граф смотрел на поэта, и создавалось впечатление, что он проникает в его мысли. Он больше не хотел давить на своего гостя, возможно, потому что чувствовал, что сделал почти все, что мог. Тем не менее, прежде чем завершить встречу, Баттифолле бросил несколько слов, которые звучали таинственно: ― Возможно, не все потеряно… возможно, ваше расследование не будет таким провальным, как вы можете подумать… ― он лукаво улыбнулся, прежде чем попрощаться. ― Идите с Богом.
Глава 41
За два дня, которые прошли с этой встречи, Данте не видел ни графа, ни своего телохранителя, Франческо Кафферелли. Поэт предположил, что они уехали из Флоренции по государственным делам. Между тем Кьяккерино, которого Данте имел обыкновение находить, не был готов предоставить ему какую-либо информацию. Старый болтун не внушал ощущение того, что население Флоренции теперь вдыхало новый воздух мира и согласия, как дал поэту понять с бесконечным оптимизмом граф де Баттифолле. Это было похоже на надежду, которой всегда питаются те, кто больше всех должен потерять из-за войны. Данте не мог справиться с ощущением одиночества и беззащитности, казалось, его оставили наедине со всеми его страхами и слабостью. Данте удивляло, до какой степени он впал в зависимость от грубого и упрямого юноши, Франческо де Кафферелли. Хотя ему было неизвестно, подлинная ли дружба между ними, в душе он признавал, что отсутствие молодого человека поблизости лишало его уверенности и чувства безопасности. С другой стороны, размышляя о фразах, брошенных при последней встрече наместником, Данте стал подозревать, что мессер Гвидо в действительности знал больше, чем рассказал. Пропуская холодный дух логики через эти размышления, поэт не мог понять, для чего понадобились его услуги, и он прекратил задаваться этим вопросом. Поэт пришел к выводу, что Баттифолле, скорее всего, хотел просто воодушевить его ― и ничего больше. Данте понял, что постоянная подозрительность и опасения испортили его характер. Он постоянно искал скрытый смысл в словах и событиях, происходивших во Флоренции после его возвращения. В то же время ему показалось странным, что прошедшие дни он провел, не находясь под неусыпным контролем, и мог свободно передвигаться по Флоренции. Этому было трудно найти объяснение. Его гостеприимные хозяева должны были понимать, что после всего произошедшего Данте Алигьери не будет так безрассудно смел, чтобы в одиночку предпринимать какие-то действия. Например, пойти навстречу опасности и болезненному духу окрестностей Санта Кроче. Но это ограничивало возможности расследования, а срок, который Баттифолле назначил, погрузив поэта в вязкую тоску ответственности, угрожающе приближался. Беспокойство поэта усиливалось, у Данте было мрачное и все более отчетливое предчувствие того, что все закончится каким-то событием, предусмотренным кем-то, неизвестным ему. Он не хотел, чтобы его сомнения заперли его в четырех стенах, в которых он жил все это время. Слуги дворца привыкли к его присутствию, его отлучкам и возвращениям. И Флоренция, если избегать самых опасных и уединенных закоулков, могла быть для него таким же безопасным городом, как для любого настоящего иностранца. |
