Максина и примерщица, которая всегда занималась ею у Диора, надеялись, что из больницы Максина выйдет с фигурой Одри Хепберн. Но, хотя груди у Максины поднялись примерно на четыре дюйма вверх, они по-прежнему оставались весьма крупными. Операция прошла крайне болезненно — такие операции вообще всегда болезненны, — и после нее у Максины под каждой грудью осталось полукружье заметных швов. Кроме того, более мелкий и неровный шов шел от основания каждой груди до соска. Швы эти были безобразны, они так никогда и не исчезли.

Чарльз был вне себя от бешенства. Ему всегда больше всего нравились именно ее груди.

— Почему, черт возьми, ты не сказала мне, что собираешься сделать?! И к тому же ты знаешь, что в операциях, которые делают под общим наркозом, всегда есть опасность!

— Потому что я думала, что ты мне не разрешишь.

— Совершенно верно! Это не твоя грудь, это наша грудь! Как бы тебе понравилось, если бы я решил отрезать себе несколько сантиметров?

Однако в целом жизнь Максины протекала интересно и успешно почти до того времени, когда ей должно было исполниться тридцать лет. Здесь произошли два события: Максина снова забеременела, а Чарльз влюбился в другую.

Поначалу Максина знала только о первом, но ей не было ничего известно о втором. Беременность не доставила ей радости. Два сына — это более чем достаточно. Она только что достигла успеха в своем деле, и впервые в жизни положение, которое она заняла, приносило ей удовольствие. Она чувствовала, что сама направляет работу своих фирм, а не просто подчиняется ежедневной текучке. Теперь она умела уже отлично все организовывать; к тому же и банковский кредит взятый на реконструкцию их шато, удавалось возвращать быстрее, чем она первоначально рассчитывала.

Но вот однажды утром, показывая Максине почту, мадемуазель Жанин сказала: «Я смотрю, вчера здесь снова была мадам де Фортюни. Для обычной машинистки она что-то слишком предана работе. Она постоянно болтает с месье графом по телефону, а сегодня я видела ее имя в списке гостей, которые должны прийти к обеду. Лично мне кажется, что от нее всегда слишком сильно пахнет гвоздикой. Слишком много духов — это неприятно».

Для мадемуазель Жанин это была необыкновенно длинная речь, и потому Максина пристально уставилась на нее. Что она, черт возьми, имеет в виду? Какие духи, какой машинистки? Разве де Фортюни — это не та женщина, что занимается у них разработкой новых этикеток для шампанского и выпуском рекламы? Эти мысли неторопливо пробежали в голове Максины, потом она отбросила их, пододвинула к себе диктофон и принялась разбирать почту. Однако за обедом она внимательно рассмотрела хорошенькую, невысокого роста мадам де Фортюни. Одета она была в новый костюм от Шанели — настоящая Шанель, а не та подделка под нее, какие шьет Уоллес, — шерстяной, кремового цвета, отделанный по краям узкими полосками тоже кремового атласа. Костюм был непрактичный и экстравагантный. И — да, мадемуазель Жанин была права — от мадам де Фортюни просто несло гвоздикой. Однако она оказалась умной и доброжелательной гостьей, рассказывала всякие забавные истории, которые случаются у нее на работе, и произвела на всех приятное впечатление.

Появление сэра Уолтера и леди Клифф заставило Максину переключить внимание на них. После панихиды по Нику Максина и Кейт несколько раз навещали его родителей в их лондонском доме: мать Ника тянулась к его друзьям, особенно к друзьям самого последнего времени; они были как бы последней ниточкой, связывавшей ее с погибшим сыном.

Когда все остальные гости отправились осматривать винные погреба, леди Клифф попросила Максину показать ей своих сыновей.