И здесь всплывает интересная закономерность. Те же Серж и Алексас её не замечали, потому что живут внутри среды и не могут посмотреть на всё это со стороны. Наделённые силой и властью плевать хотели на многие условности. За ними уже власть и сила, им не нужно ничего никому доказывать. Держать марку, поддерживать статус — возможно, хотя и не обязательно. Придёт Серж на какую-нибудь церемонию в дорогом костюме или в рванье — какая разница? У него свой завод, нечто несоизмеримое по масштабам с вечерним костюмом. И нет, наделённые силой и властью не пускаются во все тяжкие, нет. В свободное от работы время они наслаждаются жизнью. Одеваются дорого и элегантно, делают красивые жесты, потому что получают от этого удовольствие.

Что же касается одарённых, за которыми силы не было. Здесь свои забавные крайности. Один смирились со своим статусом и вели обычную ничем не примечательную жизнь. Бармены, рядовые юстициарии, музыканты. Все эти слабые одарённые жили, как нормальные люди. Влюблялись, встречались, работали, не зацикливаясь на достижении высоких результатов, званий, положения в обществе.

А были другие. Которые хотели казаться чем-то большим, чем являлись. Пыжились, надували щёки, занимались непонятно чем, делая вид, что это очень важно. Первый раз я их видел во время Большой Охоты. И сегодня столкнулся вновь с данной категорией одарённых на этом забавном мероприятии. Живут в своём выдуманном мирке, плетут друг против друга какие-то свои интриги, гадят по мелочам, развлекаются, в общем, как могут. Это аристократия, которая «не вписалась в рынок». Всё полезное, на что они реально годны — обеспечивать функционирование богемы.

Отношусь я к ним пренебрежительно, не потому, что не люблю культуру и деятелей культуры в целом. Всё проще. Конкретно сейчас все эти пассажиры были нахлебниками, окуклившимися в своём мирке. Они даже о войне не говорили! Соня прямым текстом предупредила: «говорить о войне — дурной тон». Война, это не про них, это где-то в другом мире, с другими людьми. Я даже получал от этого какое-то своё извращённое удовольствие, когда слышал очередной диалог:

— О, сир Ашер, пожалуйста! — капризным голоском обращалась молодая женщина к своему спутнику. — Не хочу ничего слышать об этой глупой войне! У меня от неё совсем пропадает аппетит.

Потрясающий инфантилизм!

— Ты, я смотрю, получаешь наслаждение от происходящего, — заметила Соня мою улыбку обожравшегося сметаной кота.

Мы ждали начала театрального представления. Камерного, маленького, «для своих», так сказать. Без театральной сцены, она была не нужна, всего пара-тройка актёров, большая комната, да несколько стульев — всё, что нужно такому театру. Но богема не может просто собраться, посмотреть представление и разойтись. Не из-за постановки же они все здесь собрались, в конце-то концов! Они здесь ради «общения». Я, правда, вообще никого не знал. Соня, к её чести, знала только тех, с кем пересекалась в театре. Сегодня мы были теми, кто создавал правильный фон всей этой мышиной возне. Люди, наделённые властью, как бы смешно это ни звучало. И теперь все присутствующие, поглядывая на нас, сами себе говорили: «Вот, важные люди пришли, значит, мы здесь не зря присутствуем, тоже чего-то стоим, а серьёзные вещи обсуждаем!».

— Ага, — отвечаю, нагнувшись к ушку девушки. — Слёзы умиления накатывают. Они здесь все наивные, как дети. Меня прямо распирает от желания подойти к кому-нибудь из них и начать разговор на важную тему межродовой политики. Представь, как вон тот усатый пухлячок будет лепетать какую-нибудь откровенную несуразицу.

Моя спутница чуть улыбнулась, держа лицо.

— Этот усатый пухлячок — Николас Россен.