Сзади крик, а затем удар, вновь роняющий меня на пол. Но самострел не выпустил. На спину обрушивается один удар за другим. Удар по голове выбивает искры из глаз. Поднимаю руку и вслепую давлю на рычаг.

Выстрел. Рядом падает что-то тяжелое.

Мужские маты. Меня хватают за куртку и начинают поднимать. Так легко поднять мою тушу может только одаренный. Перед глазами появляется его окровавленное, искаженное болью, потрясением и злобой лицо. Нахожу последний самострел, поворачиваю прямо в кармане и давлю на рычаг.

Отдача бьет меня в живот, от боли и рвотного рефлекса начинаю выплевывать кровь еще до того, как падаю на пол. Рядом Дэвид. Живой. Живой! Два выстрела в упор! Чертовы одаренные!

Сзади движение. Приподнимаюсь оглядываясь. Девушка еще жива, но едва шевелиться. Вижу на полу какую-то палку, которой меня и били, видимо. Поднимаю покачиваясь. Пытаюсь замахнуться, но едва не падаю. Просто наступаю ей на шею, перенося на ногу весь свой вес.

Несколько секунд, слабые конвульсии, девушка затихает. Оборачиваюсь на сипло дышащего ублюдка. Он шевелится, пытается встать. Только зыркает на меня злыми глазами. Ищу по карманам, но не нахожу ножа. Должен же быть. Потерял? Оглядываюсь. На столе у зеркала лежат грубые ножницы. Сойдет.

Беру, делаю шаг к Дэвиду, но спотыкаюсь. Падаю ему в ноги. Одаренный начинает подниматься, тянет ко мне свои окровавленные руки. Удар в пах ножницами его останавливает. Вместо того чтобы схватить меня за горло, он держится за свои причиндалы. Наношу удар ножницами в горло, но промахиваюсь. Оба валимся, он на спину, я на него. Я приподнимаюсь первым и начинаю колоть его. Не глядя, не разбирая куда. Просто колоть.

Бью, бью и бью. И еще бью.

Бью, пока ослабевшие пальцы не роняют ножницы.

Все.

Держась за бок, встаю. Покачиваясь, оборачиваюсь. У комнаты тело Витора, без головы. Рядом тело девушки. Поворачиваюсь к входной двери. Тела Дэвида, Санни и мальчишки лежат здесь.

Все кончено.

Хватаю какую-то тряпку. Сую под одежду и зажимаю рану. Ухожу.

Чудом не скатываюсь по лестнице кубарем. Пошатываясь, прохожу по площадке первого этажа. У выглянувшего из своей квартиры щуплого мужчины отбираю дрянной плащ и накидываю на себя. Выхожу на улицу.

Дождь. В ушах набатом долбит собственный пульс. И писк контузии. И собачий вой, далекий, сквозь густую пелену. Я медленно бреду по улице, не знаю куда. Взгляд наливается чернотой. Руки немеют. Холодно.

Тьма…

* * *

Тихо тикали большие механические часы. Листы тонкой бумаги мягко шелестели в тонких подчеркнутых кольцом с бриллиантом изящных пальцах сиры Юноны, и столь же мягко ложились на лакированный аспин ее рабочего стола. Дорогое дерево. Юстициарий не мог позволить себе мебели из аспина, несмотря на приличное состояние. И не мог купить такое кольцо жене. Орис не завидовал, скорее оценивал перспективы. Сира Юнона, красивая элегантная женщина, чье бледное аристократическое лицо с тонкими чертами сейчас не выражало ни единой эмоции, кроме внимания, и так уже засиделась в кресле старшего городского оперативника. Недолог тот час, когда она перейдет на другую должность. Орис метил на ее место с самого начала, делая к достижению своей цели необходимые шаги. Но не спешил, не торопил события. Сира ему нравилась, и как руководитель, и как женщина.

На стол лег последний лист. Юнона сняла тонкие очки, прикусив губами кончик дужки. Ее полностью черные глаза с маленьким красным зрачком, отличительная черта правящей семьи рода Дальцовых, рассеянно блуждали по разложенным бумагам. Наконец она отложила очки, приняв деловой вид.

— Мессиру Бронсу все это не понравится, — заключила она.

Орис вздохнул. Ему самому ничего из этого не нравилось.

— Ты же отразил в бумагах не все? — с некоторой тенью надежды спросила она.