Пока бриг качался с носа на корму, восстанавливая равновесие, дракон, подняв голову, еще раз хрустнул зажатой в зубах мачтой, и она вместе с раскушенными обломками полетела с высоты вниз. Паруса слегка затормозили падение, но все же удар, обрушившийся поперек палубы, был силен; мачта разнесла оба фальшборта и сильно повредила настил.

Судя по крику, оборвавшемуся предсмертным хрипом, зашибло и кого‑то из матросов, но я этого не видела за накрывшими палубу парусами.

Но дракону этого было мало. Собственно, его нетрудно понять: он был ранен и разъярен. Более того, он защищался от брига, напавшего на него первым. Но, по правде говоря, мое первоначальное сочувствие к нему в тот момент совершенно испарилось, я думала лишь о собственном спасении. Как говорят в Ранайе, рубаха на своих плечах теплее шубы на чужих.

Итак, не дав нам опомниться, дракон атаковал снова – на сей раз грот‑мачту. Оцепенев от ужаса, я смотрела, как, с треском ломая реи и разрывая такелаж, прямо на меня пикирует чудовищная оскаленная морда. Наконец, выйдя из ступора, я бросилась бежать, но в этот момент на меня упал парус (хорошо, что не рей!), и я растянулась на скользкой палубе, путаясь в обрывках снастей.

В тот же миг грянул пушечный выстрел. Несмотря на все кульбиты нашего корабля (как позже выяснилось, одну из пушек сорвало с места, и она каталась по нижней палубе, круша все на своем пути), кому‑то из бомбардиров удалось выполнить свой долг, и он всадил чудовищу в шею второе ядро. Дракон рванулся назад, так и не достав зубами мачты; как видно, решив, что с него хватит, он собрался уйти в глубину. Однако его голова и шея успели запутаться в оборванном такелаже, и он поневоле потянул нас за собой. Корабль резко накренился влево; откушенная фок‑мачта с шумом свалилась в воду. Едва успев высунуть голову из‑под паруса, я тут же покатилась к левому борту, заматываясь, как в кокон, в липкую от драконьей крови парусину (не будь ее, крылья помогли бы мне удержаться); с каждым оборотом эфес шпаги больно впивался в бедро.

– Рубить мачту! – заорал боцман. – Опрокинемся к… – С вашего позволения, я не буду цитировать фразу полностью.

Лежа в беспомощности у борта, я видела, как двое матросов, оскальзываясь на все больше кренящейся палубе и хватаясь за нее руками, подобрались к грот‑мачте, держа тяжелые топоры на длинных рукоятках. Один из них уперся ногой в мачту, чтобы не скользить вниз; второму опоры не осталось, но он, сорвав с себя кушак, оказавшийся довольно длинным, намотал один конец на левое запястье, а второй бросил товарищу. Тот тоже намотал кушак на левую руку, и так, в связке, они заработали топорами: пока один замахивался, второй наносил удар. Я даже не представляла себе, что массивными топорами можно молотить с такой скоростью. Щепки летели во все стороны.

Корабль, однако, все сильнее заваливался на бок, и у меня были серьезные сомнения, что они успеют. А если успеют… черт, да ведь мачта рухнет прямо на меня! Я тщетно барахталась в своих пеленах, пытаясь освободиться. Если бы со мной были мои метательные ножи! Но они остались в каюте вместе с жакетом – я уже много дней не надевала его из‑за жары. Поняв, что быстро размотать мокрый парус не удастся, я попыталась ползти вдоль борта, изгибаясь как гусеница. Получалось не очень хорошо.

Крен стал критическим; я чувствовала, что еще чуть‑чуть – и мы перевернемся. Но тут дракон решил сменить тактику, мотая головой и пытаясь перекусить туго натянувшиеся ванты. Большого успеха, однако, это ему не принесло. Канаты застревали между коническими зубами, только один из них лопнул, подарив нам небольшое уменьшение крена. Потеряв терпение, дракон снова потянул назад и в воду. Мачта затрещала; матросы, один из которых уже практически висел на кушаке, продолжали колотить по ней. Мне наконец удалось высвободить правую руку, и я дважды оттолкнулась ею от палубы, помогая себе ползти.