– Это слишком пафосно. Я чиновник правительства и не мыслю подобными категориями.

– Вам и не нужно ими мыслить. За вас мыслит сама история. Лодки, которые вы строите, – «Державная», «Казанская», «Владимирская», «Тихвинская» – это иконы русской цивилизации. В океанской пучине, во тьме морской, они сберегают Россию. Делают русское оружие святым. Лодки, носящие имена православных икон, и их экипажи – это подводные монастыри, где совершается молитва, сберегающая Россию. Вам Провидение поручило мессианскую работу по спасению Государства Российского.

Верхоустин смотрел ясно и ликующе, как прозорливец, которому было дано откровение. Лемехов изумлялся тому, что он, технократ, виртуозный политик, осторожный прагматик, слушает эти безумные речи. Они находят в нем отклик. В каких-то безымянных, спрятанных от мира глубинах, в которые он сам почти никогда не заглядывал. Которые раскрывались иногда на грани яви и сна, за секунду до того, как ему погрузиться в туманные сновидения. Верхоустин своим магическим взглядом проникал в эти глубины, извлекал из них притаившиеся сновидения, и они наяву казались сладкими бредами.

– Все это поэзия. Пушкина, Лермонтова или Блока, не знаю. – Лемехов, испытав мгновение слабости, избавился от гипнотического волшебства. – Единственное, что мне сейчас нужно, – это удача. Все остальное для выполнения президентского задания у меня есть.

– Вам будет сопутствовать удача, потому что вас выбрало русское время, – произнес Верхоустин. – Вы заложник русского времени. Вам покровительствует «Державная».

– Может быть, вы принесете мне удачу? – усмехнулся Лемехов, уже не принимая слова Верхоустина всерьез, а лишь забавляясь ими. – Я лечу на испытание баллистической ракеты, предназначенной для «Державной». Может, вы своим колдовским взглядом извлечете ракету из моря, проведете по баллистической кривой и опустите на Камчатке? Предшествующие испытания были неудачны, и стоит под вопросом сам проект ракеты. А это трагедия. Лодка без ракеты – не оружие, а обычный батискаф. Помогите взлететь ракете, – насмешливо произнес Лемехов.

– Я постараюсь, – спокойно, не замечая насмешки, ответил Верхоустин.

* * *

Через два дня они стояли на палубе эсминца, который вышел в море, в район полигонных стрельб. На палубе столпились конструкторы и творцы ракеты. Директора головных предприятий, создававших ее основные узлы. Ученые-баллистики и специалисты по твердому топливу. Адмиралы и офицеры флота, в нетерпении ожидавшие новое оружие. Испытатели, установившие на корабле системы слежения и контроля.

Лемехов в штормовке, отороченной волчьим мехом, вдыхал сочный морской воздух, смешанный с запахом солярки. На серой стальной стенке, в помощь сигнальщику, черной краской были начертаны силуэты американских самолетов, контуры эсминцев, фрегатов и крейсеров. Море было серым, в тревожных волнах, на которых внезапно загоралось злое полярное солнце. На горизонте туманились корабли охранения, оцепившие район испытаний. Стрекотал вертолет, облетавший эсминец. В туманах, в лучах, в переливах метались чайки. И где-то в глубине притаилась лодка. В шахте была готова к пуску ракета. Уникальная, сверхскоростная, способная стремительно преодолевать начальный отрезок траектории, уязвимый для противоракетных систем противника. Начиненная кассетой термоядерных зарядов, которые, приближаясь к континенту врага, рассыпались веером. Маневрировали, окружали себя облаком помех. Ускользали от ракет-перехватчиков, накрывая своим гибельным ударом огромные пространства чужой территории.

Ракета шла трудно. Ей сопутствовали неудачи. Пуски кончались авариями. Ракета взрывалась тут же, над морем.