— Понимаю.

— Теперь вопрос: ты хотел хапануть тачку для себя или на сбыт? Только честно.

— На продажу. Деньги нужны, начальник. Жизнь теперь трудная.

— Хорошо, Канташ. Еще вопрос: сколько машин ты сможешь сбыть в месяц, если я их буду тебе поставлять.

Канташ уловил в голосе Парткома деловую заинтересованность и воспрянул духом:

— Э, начальник! Сколько дашь, столько я продам. Кавказ большой. Деньги есть большие. Что сегодня нужно горцу? Автомат «калаш» и автомашина. Есть они, горец — царь.

— Здраво мыслишь. Мы сойдемся. Но учти, под твое честное слово тачки давать не смогу.

— Как же быть?

— Получать будешь под залог.

— Деньги?

— Зачем? Твои ребята. Берешь машины, оставляешь двух. Привозишь деньги — я их выпускаю. Получаешь новую партию машин — забираю новых людей.

Канташ улыбнулся, отчего его лицо приобрело выражение, типичное для горцев, торгующих на базарах, — умиротворенное, доброжелательное, а голос сделался медово-сладким.

— Ты умный человек, начальник. Я тебя не обману.

— Посмотрим.

Так заработал конвейер Европа — Кавказ. От белорусской границы машины, поставляемые паном Станиславом, люди Акробата везли на трейлерах в Придонск. Везли открыто при сопроводительных документах, с печатями и множеством виз, все чин по чину. И никто не оставался внакладе на длинном и трудном пути: всем, кому следовало, давали на лапу. Давали по-крупному, не жалея. Зато все, кто на лапу брал, оказывались на крепком крючке и подсечь их в любое время не составляло труда.

В Придонском автотехцентре умелые мастера готовили машины к продаже: с ювелирной точностью подправляли заводские номера, меняли показания спидометров, готовили новую техническую документацию.

Затем рули попадали в руки абреков Канташа Шахабова, и машины исчезали в синеватых далях Кавказа.

С Кавказа в обратном направлении текли денежки. Капиталы Парткома росли. Фирма его процветала, вызывая нездоровую зависть конкурентов.

Именно к Парткому обратилась за помощью Лайонелла. У нее были достаточные основания для того, чтобы найти с ним общий язык.

Любовницу Порохова, с которой не раз встречался в обществе толстосумов. Колесников встретил с подобающей вежливостью и предупредительностью: предложил кресло, поставил на столик виски, лед, остальную муру, которая вносит в обстановку легко ощутимый иностранный дух. Пить виски, играть в теннис, носить штаны от Кардена, разъезжать на иномарке — разве это не возвышает в глазах общества его новых властителей?

— Сергей Сергеевич, — Лайонелла брала быка за рога, — мне нужны три новые машины.

— Милая моя гостья! — Партком умело изобразил одну из своих улыбок — ласковую и одновременно удивленную. — У меня не автозавод. Техцентр — всего лишь ремонтное предприятие.

— Я знаю. — Лайонелла держала позицию твердо.

— И все же пришли ко мне?

— Да. Именно к вам.

— Тогда вы должны понимать всю деликатность проблемы.

— Прекрасно понимаю.

— Значит, вы должны знать, что мои машины продаются там, — Партком махнул рукой в неопределенном направлении. — Для этих марок у нас неподходящий климат.

— Сергей Сергеевич, мы прекрасно понимаем друг друга. Не так ли? Мне нужны три «жигуля-девятки». Те, что получат этих лошадок, в зубы им заглядывать не станут. Да и пастухи на дорогах от любопытства воздержатся.

— Вы роковая женщина. Я не смогу устоять. Кстати, для чего вам машины?

— Дорогой Сергей Сергеевич! Я не спрашиваю, откуда они придут ко мне.