— С тварями и дементорами, — подумав, ответила Летти. — Мадам, глядите, мадам!..

Жухлая осенняя трава подернулась изморозью, туман немного развеялся, вернее, просыпался наземь ледяной крупой.

Дамблдор, кажется, понял, что опасность ему грозит нешуточная, поэтому атаковал, но Храфн с необычайной для такого маленького и неуклюжего с виду существа ловкостью увернулся от серии заклятий, а часть поймал на невесть откуда взявшийся ледяной щит, который их, складывалось впечатление, поглотил… а потом рассыпался, оставив в руках двергара длинный плоский осколок льда.

И этим осколком, налившимся пульсирующим синим светом, Храфн без видимого усилия смахнул великому волшебнику правую руку чуть выше локтя, и она упала в замерзшую траву, и волшебная палочка так и осталась зажата в пальцах.

Сам Дамблдор схватился за культю, из которой хлынула кровь, заливая мантию, но осел наземь, по-прежнему пытаясь зажать страшную рану…

Из мерзлого тумана вдруг выбежал кто-то в драном черном балахоне, в окровавленной маске, едва не споткнулся о тело директора, замер на мгновение, потом заверещал дурным голосом и сломя голову ринулся к воротам. Марина Николаевна едва успела посторониться — он выскочил за пределы барьера и немедленно аппарировал.

— Вы целы, Долорес? — прозвучал сверху знакомый голос, и Марина Николаевна подняла голову.

Ингибьёрг в своем светлом одеянии и меховом плаще походила на привидение и будто светилась в темноте.

— Да, кажется… — та встала, придерживаясь за решетку ворот и морщась — спиной она все-таки стукнулась преизрядно. — А вы…

— Мы ждали подходящего момента, — ответила Ингибьёрг. — В замке и без нас закончат.

— А… директора-то не угробили?

— Нет, сами посмотрите, если не боитесь в обморок упасть. Вы, здешние, больно уж нежные…

Дамблдор раскинулся на траве, очки съехали набок, глаза закатились, белоснежная борода была залита кровью, как и одежда, но видно было, что он дышит. И кровь больше не текла. Присмотревшись, Марина Николаевна поняла, почему: выше раны плоть будто бы обледенела.

— Госпожа, — хрипло проговорил Храфн, — может ли твой ничтожный раб исполнить задуманное?

— Да, это твое право, — величаво кивнула прорицательница.

— Что он де… — Марина Николаевна хотела было схватиться за нее, но вовремя вспомнила, что руки у нее в земле и ржавчине. Впрочем Ингибьёрг сама обняла ее за плечи, а Летти схватилась за колено. — Для чего…

Зрелище и впрямь было жутковатым: Храфн подобрал руку Дамблдора и — тут Марина Николаевна на мгновение зажмурилась, но любопытство пересилило, и она снова приоткрыла глаза — вцепился зубами в еще кровоточащую плоть. Зубы у него были не человеческие — острые и длинные, тускло-желтые..

— Вот это и есть — кровь и плоть, — невозмутимо произнесла Ингибьёрг, — не врага, но противника.

— А проклятие?

— Храфн не человек, — пожала та плечами, — что ему то проклятие?

— Но зачем он…

— Долго объяснять. Двергары, повторяю, не люди, у них своя жизнь, свой уклад, и чтобы один из них связался с человеком, нужен серьезный повод… — Ингибьёрг помолчала. — У Храфна именно такой. Они воинственный народ, двергары, и десятка лет не проходит без большой резни. Оно и к лучшему: иначе бы им негде стало бы жить… Род Храфна погиб почти целиком, а кто остался — перешел под руку победителя.

— А он… погодите, я надеюсь, он не намерен целиком руку сгрызть?

— Нет, это символический жест, — невозмутимо ответила прорицательница.