* * *

— Ну-с, господа, каковы ваши первые впечатления от знакомства с новым, на этот раз уж, кажется, постоянным начальством? — обвел Брянцев глазами заполнивших всю его комнату сотрудников.

Для первой встречи с доктором Шольте он избрал свою квартиру. «Меньше официальности, меньше сходства с советскими обычаями — больше интимности, а возможно и откровенности»? — думал он. «Вероятно, и новый немец хочет того же», Брянцеву с первого же взгляда, с первых же слов понравилась корректная сдержанность нового начальства, гармонично сочетавшаяся в нем с ясностью, твердостью воли. Это чувствовалось в каждом слове Шольте, в каждом его жесте. Вечером то же впечатление усилилось. Новый начальник не делал никаких «деклараций программы», не «намечал путей», а лишь рассказывал сначала о своей работе в Смоленске, где выполнял те же обязанности и организовал не только выпуск трех газет — общей, крестьянской и молодежной, — но и литературно-публицистического «толстого» журнала.

У Котова вспыхнули глаза: в его столе лежала рукопись уже законченного романа.

— В вашем журнале печатали и стихи, лирику? — спросила Елена Николаевна по-немецки.

— О, конечно, — ответил Шольте по-русски. — В журнале стихи необходимы.

Вольский принес с собой несколько бутылок церковного вина, добытого у отца-протоиерея, и когда оно, подогретое, — по вечерам уже холодало, — появилось на столе, разговор еще более оживился, газетно-журналистические темы отошли на второй план. Шольте как бы мимоходом, без нажима, расспрашивал сотрудников о них самих и попутно рассказывал о себе. Оказалось, что в детстве он был отчаянным сорванцом и драчуном, остепенился лишь в Кенигсбергском университете, знаменитом кладезе знаний Иммануила Канта, который блестяще окончил; знает пять языков и что теперь у него жена Екатерина Федоровна и два сына — Петр — Петька и Генрих — Андрюшка, что дома вся семья говорит только по-русски и что он всесторонне изучает Россию, как полагается доктору немецкого университета, специализирующемуся в определенной области. Стало совсем уютно.

— Ну, так как же, господа? Кто хочет высказаться? — сбился Брянцев на привычный советский тон.

— Славный парень! Симпатяга! — выкрикнул из угла Зорькин.

— Дело, по-видимому, знает хорошо, — уклончиво и осторожно добавил Котов. — Перспективы рисует широкие.

— Как вы думаете, он нацист? — вместо ответа, собрав свою мефистофельскую бороденку в кулак, спросил Змий.

— Насколько я знаю, в армии нет партийцев, — ответил Брянцев, — вступая в нее, они автоматически выбывают из партии.

— Нацист! Безусловно, нацист! — послышался голос Ольги из кухонки, где она была занята хозяйственными обязанностями. — Вы заметили, что он промолчал на предложение Вольского усилить русскую национальную направленность газеты, противопоставить ее советскому интернационализму. И на твое предложение, Всевка, ознакомить русского читателя с идеями «Майн Кампф» тоже ничего не ответил. Почему это? Потому что он, хоть и без партбилета теперь, но нацист.

— Казалось, должно бы быть наоборот, — возразил Котов, — нацист должен стремиться пропагандировать «Майн кампф».

— Вы не читали, а я читала эту мерзкую книгу, — выскочила из двери Ольгунка, — она полна ненависти и презрения к русским, призывает к их полному порабощению. Если перевести «Майн кампф», то все русские разом ринутся бить немцев даже под знаменем Сталина! Удивляюсь, что советская пропаганда до сих пор этого не сделала.