— Я все сделаю, капитан. Я притаюсь за воротами и буду вынюхивать любые сведения. Я, как крот, пророю туннель под Лувром, если придется, или… или по лестнице заберусь на самые высокие башни.

— Хорошо, только, черт тебя побери, не сломай себе шею.

Впервые после возвращения лицо Реми просветлело. Волк усмехнулся в ответ. Но, когда Реми направился гасить свечи, парню пришлось резко наклонить голову, чтобы скрыть, как глубоко он тронут. Никто никогда не доверял в такой степени Волку, никто никогда так не зависел от него прежде. Но Николя Реми, сам Большой Бич, сказал, что он полагается на него — Мартина, простого вора и карманника, уличную крысу Парижа. Глаза Волка щипало от слез, а сердце так распирало от гордости, что он боялся, как бы оно не разорвалось.

Еще долго после того, как Мартин погрузился в сон, Николя Реми лежал, вытянувшись на тюфяке, закинув руки за голову, глядя на блики лунного света на треснувшей штукатурке. Когда тихое сопение Мартина заполнило комнату, Реми глубоко позавидовал способности юноши забывать обо всем, погружаясь в благословенный сон.

Мартин спал сном праведника. А почему бы и нет? Пороки Мартина и его грехи были ничтожными. Его руки не обагряла чужая кровь, на его совести не было смертей, в которых он раскаивался. По крайней мере пока еще не было.

Реми знал, что стоило ему закрыть глаза и погрузиться в сон, как перед ним вереницей пойдут их лица: покалеченные, грязные, окровавленные, на которых еще не успела отрасти первая борода. Сколько раз ему удавалось не подпускать эти жуткие видения к себе, обратившись мыслями к Габриэль, но теперь…

Реми сжал зубы, изо всех сил стараясь выкинуть ее из головы. Но бледный образ, расплывчатый, как лунный свет, который проникал сквозь узкое окно, предстал перед ним. Она явилась к нему такой, какой он помнил ее в тот день в лесу: с наполненными солнечным светом взъерошенными волосами, беспорядочно спадавшими на спину. Вот она грациозно вышагивает по траве, и трава отвечает на прикосновение тихим шелестом. Вот она поднимает голову и смотрит на него своими сияющими, как драгоценные камни, голубыми глазами, которые то искрятся от смеха, то гаснут, когда она погружается в печаль.

Его прекрасная дама, самое чистое, лучшее и самое яркое из его воспоминаний. Теперь воспоминание о ней стало еще одним источником мучения, потому что Реми не мог остановить себя, заставить не думать о других мужчин, позволяющих себе творить все, что ему никогда не позволяло его благородство, будь оно трижды проклято.

Сверкают ли при этом огнем глаза Габриэль? Вскрикивает ли она от наслаждения? Так же лихорадочно блестят ее глаза, как блестели они после неистовых поцелуев Реми и этой ночью? Он закрыл рукой глаза, как если бы это помогло ему заслониться от переполненных ядом картин Габриэль в объятиях мужчин. Но тогда имена тяжелыми ударами отдавались в голове… Дюкло, Пентье, Ланфор. Как невозмутимо Габриэль перечисляла имена своих любовников, наполняя Реми той дикой черной яростью, которой он давал волю только на поле брани. Он сгорал от желания отыскать каждого из этих ублюдков, вытащить клинок и изрубить их в окровавленные клочья.

Как могло случиться, что девочка, нарисовавшая трогательный портрет своей маленькой сестренки, проявлявшая столько сострадания и доброты к раненому солдату, превратилась, в ту самую женщину, которую Реми повстречал сегодня вечером? Холодную, безжалостную и коварную, одержимую желанием добиться власти над королем.

Реми никогда не поверил бы этому, если бы сама Габриэль не призналась ему во всем. Какой же он слепой, упрямый болван! Как бы ему хотелось презирать ее или хотя бы забыть о ней! Черт бы его побрал, этого-то у него и не получалось!

Несмотря ни на что, он все еще желал ее, все еще жаждал ее почти до невыносимой боли.