Почему-то мастер не опустил готовую работу в чан с водой. Жуткая поковка остывала на воздухе, темнела, подергивалась сизым…

Старуха, внезапно оказавшись рядом, протянула руку к наковальне. Кузнец дернулся было предупредить, что поковка горячая, но сдержался, промолчал, без удивления глядя, как сухая легкая рука бестрепетно взялась за темную дугу.

— Хорошая работа, — прошелестела гостья. — За это пока останешься жив. — Скользнула взглядом по сжавшемуся от ужаса мальчишке-подручному, добавила брезгливо: — Ты тоже.

Шагнула к порогу — и тьма поглотила ее… кузнец и не заметил, что уже настала ночь.

А наутро на деревню обрушился мор. Обрушился тяжело и страшно, как град, выбивающий посевы. Не в одном доме — во всех разом заголосили по покойникам.

Деревня гибла. Деревня кричала и выла в агонии. И слепо шатался по умирающей деревне кузнец, раздавленный общим горем. Сквозь стоны больных, сквозь рыдания над могилами мерещился ему лязг железа. Он-то знал, кто вершит пир, пробуя новехонькие, не сточенные еще зубы…

Деревня умерла вместе с осенью. В ночь, когда первый мороз сковал грязь в колеях и выбелил увядшую траву, пошли кузнец с мальчишкой-подручным от дома к дому, факелами поджигая соломенные крыши: людям жилье уже ни к чему, а лихоманке незачем давать приют.

А потом они ушли по звонкой, подмороженной, схваченной инеем тропе в далекий город. Оба молчали, чувствуя, как связывает их смутная и горькая тайна.

В мешке у кузнеца, на самом дне, лежала тяжелая монета с обрезанным краем. Была мысль зашвырнуть ее с размаху в непролазный малинник, да рука не поднялась: золото же!

Еще лежал в мешке громоздкий кузнечный инструмент. Кузнец не подозревал, что тащит его зря: мастерство свое он оставил в спаленной кузнице. Не знал, что отныне клещи и молот будут беспомощно дрожать в его трясущихся руках, что уйдет за гроши то, что делало его хозяином железа и огня, а гроши будут пропиты — лишь бы залить память о пламени над соломенными крышами.

Не знал он и того, что мальчишка-подручный перережет ему, пьяному, горло за ту самую монету — золото же! — а сам прибьется к лихим людям и сгинет, словно и не жил на свете…

Всего этого не мог себе представить кузнец. Зато знал, что отныне и до последнего мгновения жизни будет звучать в его памяти шелест, залетевший из дальней дали, куда нет дороги человеческой душе:

«Сделай-ка ты мне, мастер… железные зубы».

Шел кузнец, молча казнил себя за жадность и трусость и беспомощно думал:

«Эх, надо было назвать ее по имени! Ушла бы, прахом рассыпалась, мороком развеялась…»