— А теперь, если у вас еще остались силы, я бы хотел показать вам мой дом. Эта экскурсия специально для вас.

В нем угадывалась странная нерешительность. Может, он боится, что ей не понравится подобное предложение? Люси не знала. Или он решил побыть там с ней наедине? Что, если он волнуется за последствия созданного им же самим прецедента? Люси почувствовала, что наступает поворотный момент в их отношениях, и ее вновь начали обуревать муки неуверенности.

Алекс между тем пояснил:

— Мне вовсе не хочется туда идти — в последние несколько месяцев особенно. Это наш семейный очаг, но семьи у очага больше нет — если не считать нашего несчастного отца.

Он поднял глаза на Люси. Его лицо было свежевыбрито, волосы аккуратно подстрижены — таким молодым Алекса она еще не видела. Вся его спокойная властность куда-то делась.

— Думаю, мне будет куда легче, если вы согласитесь зайти туда со мной. Папа сейчас на работе в Уинчестере. Я оставлю ему записку.

Люси с готовностью откликнулась:

— Да-да, Алекс, конечно же, мы должны пойти вместе.

Натянутость тут же рассеялась.

По краям тропинки густо росли подснежники, словно расстеленное по земле кружево, а крыльцо было увито зимним жасмином, храбро противостоящим заморозкам. Первым впечатлением Люси от жилища Алекса стал сад — кто-то вложил в него немало труда. Сам дом оказался большим, но не монументальным; Люси решила, что его строили во времена Тюдоров. Крыша, выложенная «в елочку», обнаруживала в себе те мелкие нюансы, по которым знаток смог бы узнать кровельщика.

В доме было тепло, и Люси не успела войти, как уже подпала под его чары. Камин, такой просторный, что внутри можно было бы сидеть, кабинетный рояль у двустворчатой балконной двери, выходящей в сад, — все здесь дышало покоем.

— Мама все уставила бы цветами, даже зимой.

Алекс словно извинялся за недостаток уюта, хотя удобная старинная скамья-ларь, обитая коленкором, разрозненная мягкая мебель и кремового оттенка накидки очень скрашивали интерьер. Женское присутствие в гостиной было так осязаемо, что его не могли устранить даже специфические мужские атрибуты вроде пары мягких кожаных шлепанцев и стопки газет.

Алекс оперся о стол и спросил:

— Хотите, заварю вам чаю? Вы, кажется, любите его больше, чем кофе.

— Будьте добры. — Люси продолжала озираться. — Ничего, если я тут огляжусь?

— Мы для этого сюда и приехали.

Он пошел в кухню и поставил чайник греться. Его взгляд упал на дубовый разделочный стол, где лежал небольшой сверток. Пока Люси осматривала кабинет, служивший одновременно библиотекой, и столовую, Алекс возился с картонной упаковкой и пузырчатой оберткой. Добравшись до содержимого, он снял с настенной базы телефонную трубку и набрал номер.

— Папа, ты сейчас не в суде? Я у нас дома, привез знакомую отпраздновать ее день рождения. Мы обедали в пабе. Все нормально? Я только что нашел посылку из полиции. В чем дело?

Люси услышала, что Алекс с кем-то оживленно разговаривает, и замерла, опершись на подлокотник стула.

— И это все? Они больше ничего не знают? Остальное пока не вернули?

Люси не двигалась, пока Алекс не начал прощаться: дескать, погода неважная и им скоро уезжать, но он вернется на выходные и привезет Макса. Затем он повесил трубку и позвал ее:

— Посмотрите-ка сюда.

С необыкновенной осторожностью, граничащей с церемонностью, он вложил ей в ладони миниатюрное изображение, и Люси удивилась, что небольшая с виду картина может быть такой увесистой. Это был женский портрет на синем фоне, всего несколько дюймов в длину и в ширину. Всмотревшись в него, она различила темные миндалевидные очи на прекрасном лице темноволосой незнакомки и искусную вышивку ее дорогого корсажа — крохотные олени и деревца.