— Так выбрались бы в Город, сами бы убедились. Вас же здесь никто не держит! — Лабух никак не мог понять этого симпатичного, в общем-то, человека, который уже сколько лет не получает писем от родных, искренне считает, что всюду идет война, и почему-то ни во что не вмешивается.

— Боюсь, в безоружных стрелять придется. Не хочу, настрелялся, — пробурчал в ответ командир. — Мы уж лучше у себя повоюем. Здесь, на Полигоне, у противника по крайней мере оружие есть. И менталитет подходящий.

— А разве на войне в безоружных стреляют? — спросил Чапа. — Не положено вроде.

— А для чего же тогда война? — удивился подполковник.

Огороды закончились, и они, пройдя через КПП, оказались на территории крохотного военного городка. Со стороны городка вход на Полигон украшали поднятые на постаменты древние танки. По сравнению с железным чудищем, догоравшим на Полигоне, эти маленькие коробочки с почти игрушечными пушчонками казались смешными и несерьезными. Непонятно было даже, как в них помещался экипаж. Даже не верилось, что когда-то они наводили ужас на врага, а ведь наводили, и еще как! А рядом с проходной красовались побитые непогодой фанерные щиты с очень натуралистично изображенными на них танками, идущими в бой, и многозначительной надписью-лозунгом: «Наша цель — мир во всем мире!».

— Вон там столовая, — командир махнул рукой в сторону грязноватого двухэтажного строения из силикатного кирпича. — Вы давайте покурите немного, а мы сейчас сполоснемся и придем.

Ждать пришлось недолго, и звукари с посвежевшими, трогательно пахнущими детским мылом танкистами направились в столовую.

— Свинина у нас своя, — похвастался Анзор-механик, — и картошка с капустой тоже. У нас тут все свое, кроме хлеба и водки. Хлеб и водку нам из города привозят. Тут к нам ребятки из города дорожку протоптали, тоже артисты своего рода. Они деловыми себя называют. Они нам пивко, водочку, красненькое и шмотки для офицерских жен, а мы им — стреляные снарядные гильзы да старые траки. Нам жалко, что ли? У нас этого добра навалом!

Похоже, низший командный состав ориентировался в обстановке гораздо лучше своего командира и, в целях выживания, наладил натуральный и взаимовыгодный обмен с ушлыми ребятами из города.

«Ох, не только стреляные гильзы вывозят деловые из военного городка. Откуда, спрашивается на диких рынках берутся детали от крупнокалиберных «утесов», «кордов» и «браунингов»? — подумал Лабух. — Хотя металлисты снабжаются с каких-то других складов и никому не рассказывают, где эти склады находятся. А если бы и рассказали — мало бы что изменилось. На склады металлисты ходят рейдом, человек по пятьдесят, и хорошо, если возвращается половина...»

— Ну, вы поиграйте немного, — попросил командир, когда с обедом было покончено и законные «фронтовые» сто грамм контрабандной водки выпиты. — Только негромко. Не любим мы громкой музыки.

Лабух и Мышонок включили гитары в акустический режим, Чапа извлек щеточки. И они поиграли. Они пели про то, как «...На опушке леса старый дуб стоит, а под этим дубом партизан лежит, он лежит, не дышит, так, как будто спит, золотые кудри ветер шевелит...», и «По улицам Берлина полк пройдет, там лежит конец войны...». И про незадачливых самураев, кубарем летевших наземь, под напором стали и огня. И, конечно же, «По танку вдарила болванка...». Эту песню они пели уже вместе с танкистами. Потом пели танкисты. Хорошо пели, душевно и слаженно, так что Лабух понял, что они действительно — экипаж. По тому, как люди вместе поют, всегда можно понять, как они друг к другу относятся.