— Этот как сюда попал? — спросил Петрик. — Ты ошибся?

— Нет, я взял нарочно… Мне надо… Для исследований.

— Для химии, — улыбаясь, сказал Петрик. Он держал мухомор в руке и рассматривал его.

— Ты не обратил внимания, Ричард, — сказал он, — что и в природе красный цвет — знак яда… Опасности… Мятежа… Смерти… Мухомор!.. Какой яркий и прекрасный цвет!.. Точно кто выставил красный флаг, как сигнал крушения… смерти… Бузина… крушина… волчьи ягоды… все ярко красное.

— Ну, а как — же земляника, малина, красная смородина… яблоки… вишни?…

— Не тот, Ричард, цвет… Не такой наглый… Не такой кричащий…

В открытое окно, чуть клубясь сизыми августовскими туманами, смотрел лес. Несколько минут в темневшей столовой была тишина и раздражающе пахло грибами.

— Ричард, — тихо сказал Петрик, все еще пристально разглядывавший мухомор. — Портос в партии?

Долле не ответил. Сумерки сгущались в комнате. Таинственным и странным становился глухой лес.

— Если он в партии, — продолжал Петрик, — я считаю это очень опасным… Партия сама по себе — я тебе, Ричард, рассказывал про нигилисточку и божьих людей — сама по себе ничтожество. Это идиоты… Это невежественное и пошлое дурачье, но дурачье аморальное… Эти люди сами ничего не сделают… Но Портос!.. Я вижу его… Ему такие-то и нужны… Он жаждет власти… Я считаю — таких людей, как он, надо уничтожать… Опасные люди. Ты, как думаешь, Ричард?

Долле раскладывал грибы по газетным листам и делал это так тихо, что никакого шороха не было слышно.

— Ты как думаешь? — повторил Петрик.

— Я думаю… — очень тихо, но внятно и отчетливо сказал Долле — вообще… никого не надо уничтожать.

— Но… если ты его не уничтожишь… Он уничтожит тебя… Что меня!.. Я не о себе говорю!.. Он уничтожит Россию…Государя… Бога!

— Бога уничтожить нельзя, — еще тише сказал Долле.

— Он вытравит Божие имя из людских сердец, — волнуясь, сказал Петрик. — Ты знаешь?… С некоторых пор он мне кажется очень странным… Я его… ужасно как… ненавижу за то, что он стал партийным.

— За то ли только ты ненавидишь его, что он стал партийным?.. Или и другое чувство владеет тобою?

Петрик густо покраснел, но в темной комнате Долле не мог этого видеть.

— Ты задал мне необычайный вопрос, — волнуясь и запинаясь, заговорил Петрик, — я сам себе такого не смел задать. Но, думаю, что я буду искренен, если я скажу, что будь тут другое чувство… по-иному я бы ненавидел его… по иному хотел бы расправиться…

Петрик долго, молча, смотрел в окно. То, что он собирался сказать, было ему трудно сказать. Впрочем… Долле?… Он и правда, как монах отшельник. Ему — можно.

— Я знаю… — глухим голосом начал, наконец, Петрик. — Ты думаешь — ревность?… Нет… к прошлому я не ревную… Да и она… Так ровна была она ко всем нам трем… ее мушкетерам… Нет… Прошлое? Прошлое — светлое… яркое… Настоящее.