— Ну, хватит о делах! — повелительным тоном сказала Элизабет. — Что вы как две старые вороны! Пойдемте лучше на кухню, утолим жажду и голод!

И они направились к столу, где кувшины пива и медового напитка дожидались гостей. Недалеко от стола пылал яркий очаг.

Кэтрин села рядом со Стефаном. Тепло, уют и близость любимого человека согревали ей душу, и на мгновение девушке показалось, что она находится в Шелби. Там, в кухне отчего дома, она могла бесконечно слушать болтовню милых кухарок, пока мать не находила ее и не вытаскивала оттуда.

По кухне разносился аппетитный запах зажаренного в очаге жирного гуся. Свежеиспеченный душистый хлеб был разделен на куски и лежал на столе вместе с сыром. Все говорило за то, что старики ждали и готовились к приезду дорогого гостя.

— Я смотрю, Джеффри успел предупредить вас о нашем приезде, — сказал Стефан, — или ты нагадала это на чайных листьях, Элизабет?

Женщина рассмеялась и поднялась, чтобы поправить в очаге поленья.

— Джеффри уже давно уехал. А я вовсе не колдунья, чтобы предсказывать будущее, и занимаюсь лишь лечебными травами.

— Замолчи, женщина, — тихо сказал Джон и украдкой взглянул на Стефана. — Не стоит распространяться о подобных вещах.

— Вы не должны бояться меня, Джон. Я знаю, что Элизабет не ведьма. Она — целительница, — заверил старика Стефан.

— Вас я не боюсь, но всегда найдутся такие, кто осудит женщину и назовет ее травы колдовским зельем. Многих сжигали за это на костре. Церкви ничего не стоит отправить в ад женщину, которая полагается на здравый смысл, а не взывает к смирению, как это делают священники.

— Церковь не накажет хорошую женщину, — возразила Кэтрин. — Бог учит нас справедливости и милосердию. Он простил Марию Магдалину и, конечно же, не осудил бы добрую целительницу.

— Мы говорим не о Боге, Кэйт, — ответил Стефан. Намазав толстый слой козьего масла на кусок хлеба, он целиком отправил его в рот. Все терпеливо ждали, когда он прожует и закончит свою мысль. Проглотив последний кусок, он продолжил: — Бояться надо священников, которые называют себя слугами Господа.

— Вы, конечно же, не подвергаете сомнению благочестие тех, кто посвящает свою жизнь Богу, — сказала девушка. Внезапно она с ужасом подумала, что Стефан никогда не верил ни в Бога, ни в Церковь. Сама она была не столь грешна перед Господом, чтобы ее не пустили в женский монастырь, но брак с человеком неверующим, казалось ей, мог стать роковым для души Джорджа.

Стефан сделал большой глоток эля и со стуком поставил кружку на стол.

— Я не отвергаю веру, Кэтрин, но я видел такое, о чем ты понятия не имеешь. Я воочию познал всю мерзость, пока ты мечтала о том, чего нет на этом свете. — Стефан добавил себе эля. — Перед тем как чума прошла по всему миру, я путешествовал по южной Франции. Моя дорога пролегала через небольшой городок, где некий монах содержал приют для бедняков. Люди, которые отказались от земных благ, так они мечтали приблизиться к Христу. Несчастные францисканцы не знали, какой гнев они вызывали у Папы Римского своей нищетой.

Ужас и боль воспоминаний затуманили взгляд Стефана. Чувствуя его муку, девушке захотелось нежно обнять его и своей любовью облегчить страдания.

— Однажды, в дождливый осенний день, когда дороги уже были засыпаны опавшими листьями, я возвращался в Кале. Проезжая верхом через деревню, среди груды хвороста я неожиданно заметил столб, к которому привязывали приговоренных к сожжению людей. По приказу инквизиции к столбу тащили молодого монаха, которому на вид нельзя было дать больше двадцати лет.