Флинс кивает. Понемногу он становится менее насупленным. На его теле только один видимый боевой шрам: его левая ушная раковина, сейчас – отчаянно пламенеющая, на дюйм короче правой. Его ухо изувечено, словно что‑то – кто‑то – откусило от него кусок. Среди шотландцев Россиль не удивило бы и такое.

Но с этим шрамом он не выглядит суровее. Наоборот, в этой отметине есть нечто мальчишеское: очевидно, что эта рана не говорит о дыхании близкой смерти. Это не меч, скользнувший по горлу, не топор, приземлившийся в дюйме от головы. Она слишком нелепа – как будто в бою Флинса постигло некое досадное случайное столкновение, а не смертельный удар, от которого ему удалось ловко уклониться. Теперь Россиль лучше понимает, отчего у него такой строптивый и мрачный вид. Он ещё не проявил себя и не может себе позволить хоть на мгновение выглядеть неуверенным, даже когда его собеседник – всего лишь женщина.

– Хорошо, – соглашается он. В его светло-серых глазах проглядывает облегчение. – Выходите, когда будете готовы.

Россиль пытается действовать расчётливо. Можно одеваться и оплакивать Хавис одновременно. Вместо того чтобы заплакать, она сдирает с головы свадебную фату и скатывает ткань в комок, чтобы затолкать его в самый дальний угол сундука. Она пытается высвободиться из платья, но одна рука застревает в корсаже за спиной, а другая остаётся прижатой к груди. Сквозь стиснутые зубы Россиль пробивается наружу короткий рыдающий всхлип, больше похожий на хныканье. Она даже не помнит, когда в последний раз одевалась или раздевалась самостоятельно.

Она прикусывает язык, чтобы эти жалобные, сбивчивые звуки, что вырываются из её рта помимо воли, не услышал Флинс. Он сказал, что Хавис отослали, но куда? Явно не к Хастейну и его норманнам – тот не принял бы дочь назад. По его меркам, она теперь слишком избалована роскошью двора Кривоборода и опозорена служением хрупкой юной бретонке (к тому же девице, отмеченной печатью колдовства). Или её отправили обратно в Наонет? Там она не выживет. Только положение при Россиль спасало её от тех надругательств, которым постоянно подвергались другие служанки и горничные: грубый и мерзостный акт, влекущий за собой беременность, а затем достаточно сильный удар в живот, чтобы младенец не доставил никому неудобств. Россиль видела это раньше, очень много раз одна и та же история разыгрывалась у неё перед глазами снова и снова, словно игла сновала сквозь полотно.

Но ведь норманнов так ненавидят в Альбе – наверняка было бы проще, быстрее и дешевле обойтись без кареты, возницы и пары лошадей, не говоря уже о корабле, который должен отвезти служанку обратно через пролив. Перед глазами Россиль встаёт образ птицы, ошеломлённо бьющейся в окно. Один быстрый и неожиданный толчок, чёрный провал распахнувшегося рта – и тело Хавис беспомощно катится вниз по отвесному склону скалы. Оно разрезает воду, как лезвие, мгновение ещё видна одна узкая полоска пены – и вот она уже затерялась в волнах.

Россиль давится спазмом, сплёвывает рвоту в ладонь и вытирает её о медвежью шкуру. Нет, довольно. Довольно. Она выбирается из свадебного платья и судорожно выдыхает.

Она притворяется, будто делает это уже в сотый раз – и достаёт из сундука своё самое простое серое платье. Оно завязывается на спине, а не застёгивается на пуговицы, поэтому ей легче надеть его самой. У этого платья короткие узкие рукава, а строчки на лифе так сильно давят на рёбра, что кажется, будто узелки ниток трутся сразу о кость, не о кожу. А поверх надо надеть вуаль. Извечную вуаль.

В Бретони замужней женщине полагается покрывать волосы, но Россиль не намерена даже пытаться надеть на себя мудрёное покрывало и чепец, тем более в одиночку и без зеркала. Да и обычаи Альбы по этому поводу ей неизвестны. Если женщины здесь должны заботиться о себе сами, то вряд ли они будут изысканно и тщательно одеваться.