Карета с грохотом тащится по узкой извилистой дороге вдоль горного склона, лошади тяжело дышат. Сильный порывистый ветер по-прежнему не находит преград на своём пути, словно его выдувают потоками из гигантских мехов. И вдруг потрясённая Россиль различает за ним неторопливый мерный гул – шум моря.

Наонет, город, где она родилась, находится на большой земле, на берегу Луары, и до путешествия в Британию она ни разу не видела океана. Но то, что она видит и слышит сейчас, непохоже на клокочущие серые воды канала. Чёрная рельефная вода в тех местах, где лунный свет блестит на гребнях невысоких волн, образует узор, напоминающий чешую на брюхе змеи. В отличие от ветра, волны движутся степенно и ровно: прибой вновь и вновь обрушивается на скалу в ритме биения сердца.

Свет и благодать цивилизации исходят от Папского Престола в Риме: он словно сияющий самоцвет в центре мира. Но на расстоянии свет Святейшего Престола тускнеет: здесь, вдали от Рима, мир погружён в первозданную тьму. Замок Гламис высится на скале, грубый и мрачный. Длинная внешняя стена с парапетом пролегает параллельно краю утёса, образуя отвесный обрыв над морем. То, что Россиль на расстоянии приняла за кресты, – это бойницы. На барбакане не видно никаких резных или лепных украшений, никаких защитных знаков от Анку, вестника Смерти, что правит скрипучей повозкой с мертвецами, – эти знаки, отгоняющие бледного духа, можно найти в любом бретонском приходе или доме. Но, возможно, нечто иное удерживает Смерть вдали от Гламиса.

Стойте, думает Россиль. Это слово падает, словно брошенный камень. Не нужно ехать дальше. Развернитесь, дайте мне уйти отсюда.

Карета, грохоча, продолжает путь.

Решётка барбакана поднимается с лязгом, и они въезжают во двор. Внутри их ожидает одинокая фигура. На незнакомце простой серый плащ, короткая туника, высокие кожаные башмаки и килт. Россиль никогда раньше не видела мужчину в юбке. Высокие шерстяные чулки защищают его колени от холода.

Сперва она предполагает, что сам лорд-супруг вышел поприветствовать её, но едва карета, подъехав ближе, останавливается, становится очевидно, что это не он. О тане Гламиса Россиль знает одно: он великански огромен – настолько, насколько может быть смертный мужчина. Незнакомец во дворе, конечно, не карлик, но и не гороподобен, как его тан: он обычного роста. Волосы у него цвета соломы, выгоревшей на солнце.

Первой из кареты выходит Хавис, затем – Россиль. Мужчина не подаёт ей руку, чтобы помочь выбраться: крайне неучтиво по меркам двора Кривоборода или Серого Плаща, да и в любом другом герцогстве или графстве, где правит Дом Капетов. Россиль неловко запинается, а ведь она пока даже не надела свадебное платье.

– Леди Росцилла, – говорит мужчина. – Рады видеть вас.

Стены двора словно бумажные и нисколько не защищают от ветра. Россиль никогда в жизни так не мёрзла. Даже Хавис, куда более выносливая благодаря своей норманнской крови, дрожит под вуалью.

– Благодарю, – отвечает Россиль по-шотландски. – Это моя служанка Хавис.

Мужчина хмурится. По крайней мере, ей так кажется. Его лицо изборождено глубокими морщинами; сложно сказать, какие из них отметины битв, а какие – отпечаток возраста, но выражение его лица Россиль различает с трудом. Его взгляд на мгновение падает на Хавис, а затем вновь возвращается к Россиль, хотя в глаза ей он не смотрит. Наверняка ему тоже известны слухи.

– Я лорд Банко, тан Локкухабера и правая рука вашего мужа, – представляется он. – Пойдёмте. Я покажу вам ваши покои.

Он указывает вознице на конюшню и ведёт в замок Россиль и Хавис. Они поднимаются всё выше по извилистым полуосвещённым коридорам.