— Я, значит, не смогу, потому как ты не позволишь?! — Он вскочил на ноги и двинулся на нее, огромный, страшный. Она отступила. — А с чего это ты взяла, что можешь не разрешить мне? Я как-никак твой муж… и был твоим любовником. И я только что убедительно доказал, что мои прикосновения тебе отнюдь не противны. — Она оказалась прижатой к стене, хотя удерживал он ее только своим пылающим светлым взглядом.

— У меня «дни», — прошептала она хрипло, не сводя глаз с его гневного лица, — г Месячные. Ну, женские дела. Потому я и уверена, что не беременна. Это началось… сегодня утром…

Он заморгал, пытаясь освоиться с этой мыслью. У него было ощущение, словно она отвесила ему пощечину. Месячные? Ну надо же, какая нелепость… Досада охватила его. Вся его мужская гордость, мужская сила, вся чувственность — все было зря… До чего он дошел! Самым жалким образом выклянчивал у собственной супруги мгновения близости, и, как оказалось, зря! И из-за чего? Из-за того, что случилась протечка в этом таинственно устроенном женском теле!

Или дело не в том? Он всмотрелся в ясные светло-карие глаза жены и увидел в них досаду, неловкость, даже нечто напоминающее праведный гнев… но лукавства в этих глазах не было. Не могла же она лгать ему.

— А если бы ты, как собиралась, вышла за этого Пинноу… что ж, барон тоже не получил бы доступа к твоей особе в первую брачную ночь?!

— Да. — Она вдруг так и взвилась, охваченная непонятным гневом. — Бывает, что так не везет. И не повезти должно было барону. Ты сам навлек на себя это невезение!

Он уставился на нее, не зная, верить или нет. Убедиться в правдивости ее слов можно было только одним способом: взять да и… Но, учитывая, как ему не везет, обязательно окажется, что она говорит правду, и тогда выйдет, что он негодяй, грубиян, да и дурак к тому же, не поверил жене в таком деле на слово. Боже, ведь это Чарити! Его милый, здравомыслящий, добрый ангел… его нежная, чувственная, отдающаяся до конца любовница. Хотя сейчас ее было не узнать. Черт, он тоже сейчас сам не свой. Ведь он всерьез подумывал, а не повалить ли жену на кровать, не овладеть ли ею силой, чтобы поймать на лжи.

Он содрогнулся: такое отвращение к самому себе вдруг овладело им — и стал пятиться к двери. Оказавшись в коридоре, он в бессильной ярости ударил кулаком в ладонь другой руки и направился вниз, искать утешения в напитках.

Много позже, когда шум гульбы в трактире стих, Рейн поднялся в свою комнату. В темноте он едва смог различить очертания тела жены на постели. Чарити лежала на боку, укутанная в старенькое лоскутное одеяло. Ее светлые волосы были расчесаны и заплетены в не тугую косу. Он подошел и встал над женой, вглядываясь в ее черты в мерцании свечи, упиваясь ее красотой и от всей души жалея, что не может насладиться теплом ее тела.

Почему она не хотела выходить за него? Почему пришла в такой гнев, когда он провернул свой нехитрый фокус в церкви? Может, гордость ее была уязвлена? Хотя для этого она была слишком здравомыслящая, разумная девушка. Может, она просто испугалась оттого, что оказалась в ситуации, к которой была не готова? Сколько раз она сокрушалась о том, что ведет себя не так, как пристало молодой леди… Или ей страшно было навеки покинуть родной дом? Ведь она ни разу в жизни не уезжала из Стэндвелла. Потому-то он и согласился прихватить с собой леди Маргарет… и проклятого пса. Но ни одна из этих причин, даже все они, вместе взятые, не могли объяснить, почему она вдруг решила отвергнуть его.

Чарити почувствовала, что он смотрит на нее, и лицо ее запылало, но она продолжала оставаться неподвижной, делая вид, что спит.