Он изрыгал проклятие за проклятием. И вдруг осекся на полуслове. Он почувствовал раздражение против себя самого и собственной грубости и капризности. Куда, черт возьми, подевалось все его джентльменство? Годы он потратил на то, чтобы обуздать свою напористость и жесткость, воспитанную в нем тяготами юных лет. Неужели с таким трудом добытый лоск оказался столь непрочен, что довольно было пары злоключений для того, чтобы он превратился в грубую, сварливую скотину? Стоило ему открыть рот, и он обязательно говорил какую-то бестактность.

И снова образ Чарити незваным явился перед ним, с тем прелестно-меланхолическим выражением на лице, с каким она заговорила об отце. Словно какая-то пустота вдруг разверзлась у него в груди. Взгляд его упал на пресловутую полотняную рубаху ее отца, которая туго обтягивала его грудь и руки, и он подумал об Аптоне Стэндинге. Что за человек был отец этой белокурой ангелицы с роскошной фигурой, которая спокойно терпела его брань и отвечала на его грубые выходки подлинной заботливостью? В присутствии которой он сразу забывал, что ему влепили порцию свинца в зад?

И что за человек окажется тот, кто сумеет… Глаза у него округлились при одной мысли о том, какое нечестивое направление приняли его мысли. Нет, он вовсе не хочет овладеть ею! Не желает даже прикасаться к ней, быть рядом, вообще иметь с ней дело! Он просто должен выжить, выбраться из этого сумасшедшего дома и вернуться в Лондон, где его ждет добротное жилище и налаженная торговля. И прочие незатейливые удовольствия.

Мысли его заметались. Его любовница Фанни; он не встречался с ней четыре, пять — нет, уже шесть недель! Этим продолжительным воздержанием, совокупно с физической болью и моральными страданиями из-за его потерь, финансовых и прочих, и объяснялось скорее всего то, что он так дико и нелепо реагировал на эту девушку. Чарити Стэндинг была, конечно, в высшей степени привлекательной девицей. Это волнующее воображение сочетание бесхитростности и чувственности… Вполне понятно, что он испытывает возбуждение, когда она находится близко от него. Эта мысль успокоила его.

Он твердо пообещал себе, что, как только вернется в Лондон, сразу же нанесет визит Фанни, чтобы выпустить пар. А пока придется изыскать способ держаться на расстоянии от этой волнующей мисс Стэндинг с ее мраморной кожей и порывами делать добро!

Глава 7

Старый Мелвин застал виконта в гнуснейшем расположении духа, когда принес ему вечером бульон и чай. Апрельское солнце лилось в окна, выходившие на юг, весь день и изрядно прогрело воздух в закрытой наглухо комнате. Так как Остин не в состоянии был встать с постели и позвать на помощь было некого, то пришлось ему страдать молча. Он не смог заснуть, был весь в поту, и все тело у него зудело.

Старый дворецкий нахмурился, заметив, какая в комнате духота, и поставил поднос, прикрытый салфеткой, на столик возле кровати.

— Прошу прощения, ваше сиятельство, но не кажется ли вам, что здесь жарковато?

— Жарковато? Вовсе нет. Так жарко и должно быть в печи, в которую, видно, решили превратить эту комнату, чтобы зажарить меня в ней и подать на стол к ужину! — рявкнул Рейн.

Мелвин пожевал губами, затем прошаркал к окну и распахнул его. Прохладный воздух хлынул в комнату. Старик вернулся и взял поднос.

Рейн откинул мокрые взъерошенные волосы со лба и, опираясь на локти, стал наблюдать, как старик наливает чай, затем снимает крышку с чашки с бульоном, от которого сразу повалил пар и запахло вкусным. Как же ему хотелось есть! Сосредоточенно хмуря брови, дворецкий взял столовую ложку, зачерпнул супа и поднес ложку к губам Рейна, держа под ней ладонь другой руки, чтоб не накапало.