Только сейчас, глядя на свое путешествие глазами Чарити Стэндинг, он понял, как слеп был к тому, что увидел. Чарити, покидая Венецию, никогда бы не стала жаловаться на сырость, а из пребывания в Париже не вынесла бы одни только воспоминания о грязи, побирушках на улицах и борделях. Внезапно он осознал, что существует огромный, неведомый ему мир.

К тому времени, когда Чарити разбудила бабушку и удалилась с нею из спальни, Рейн был во власти совсем иных желаний, которые имели мало общего с изменчивой жаждой плотских утех. Понравилось бы ему путешествовать по миру в обществе этой девушки? Вот что ему хотелось теперь знать. Каково это было бы — сопереживать всем ее волнениям, радостям и даже печалям?

Следующим вечером Чарити снова читала Рейну вслух, а потом с волнением слушала его рассказы, которые становились все красочнее, о путешествии по Европе, о достопримечательностях Лондона, о привычках высшего света. Леди Маргарет, твердо решив не спускать с молодых людей глаз, некоторое время стойко боролась со сном, но вскоре уже дремала в своем кресле.

Чарити обернулась к нему, решив воспользоваться представившейся возможностью;

— А про Барбадос? Вы расскажете мне про Барбадос? Лицо его замерло, вся веселость мгновенно улетучилась.

— Да что там рассказывать. Торчит скала посреди океана… ну и адская жарища, А про Кёльнский собор я тебе рассказывал?

— А там правда пляжи такие белые-белые, будто это не песок, а белый сахар? — гнула свое Чарити, не сводя с него глаз.

Он помолчал мгновение. Она не отстанет, пока он не расскажет ей то, что ей хочется узнать. — Да.

— А вода голубая, как яйцо малиновки? А горы издали кажутся сделанными из зеленого бархата?

— Вода голубая, а горы зеленые, — признал он, слегка раздосадованный тенью улыбки, которую приметил в уголках ее рта и в дивно сиявших глазах. — Давай лучше я расскажу тебе про Мадрид и бой быков…

— А цветы? Там ведь растет гиберниус… и канны, ну и, конечно, ананасы… и эти ваши бананы? — Она сдвинулась на самый краешек стула, лицо ее горело возбуждением. Она твердо решила заставить его разговориться. Ей нужно понять, что же кроется за стеной враждебности, которую ему вздумалось воздвигнуть между собой и людьми. Очевидно, Барбадос играет тут немалую роль.

Он смотрел на нее настороженно, взвешивая, стоит ли отвечать. Теплота, с которой она смотрела на него, убедила Остина, что девушкой движет не одно любопытство.

— Гибискус, — объявил он. — Алый гибискус. Есть и ананасы, а бананов мало. Бананы на Барбадос доставляют морем из Венесуэлы. — Восторженная улыбка, которой расцвело ее лицо, стоила того, чтобы разворошить эти неприятные воспоминания.

— Расскажите про лагуны. И как над ними поднимается луна!

И он начал рассказывать, поначалу неохотно, но по мере того как повествование развертывалось, он оживлялся, словно в голос его вливался тропический жар из воспоминаний. Он поведал и про горные цветы, и про пальмы, и про то, как вода искрится алмазным блеском под светом полной луны. Он и сам не заметил, как рассказал и про англиканского священника и его добрую жену, которые учили его грамоте вместе с собственными детьми, и про плантации сахарного тростника, и про то, как сахар варят, и каким сахарный тростник казался ему на вкус, когда он грыз его мальчишкой. И про цветы размером с суповую тарелку, и про огромных насекомых, про ящериц и разноцветных птиц, про летающих рыб…

Слушая его, она прикрыла глаза, чтобы лучше рисовались перед мысленным взором все эти тропические чудеса.