Его поцелуй оказался тем же самым жестко-мягким чудом, текучим разрядом молнии, от которого все пять чувств ее словно взрывались, а всяческие границы переставали существовать. Ведомая мудрым инстинктом, Чарити открылась навстречу Остину, подставляя ему свои губы, отдаваясь ему без остатка. Прошло несколько сладостных минут, прежде чем виконт смог оторваться от нее и поднял голову.

— Честью клянусь, никогда не буду больше так делать, — прошептал он ей в губы.

— Люди постоянно клянутся, и какие же смешные обещания при этом дают, — прошептала Чарити в ответ. — Не думаю, что Господь всемогущий обращает внимание на подобные глупости. Кому, как не ему, знать, что человек способен совершить, а что ему не под силу.

— Ты хочешь сказать, что мне не под силу вести себя по отношению к тебе прилично, как подобает джентльмену? — Губы его спустились по ее шее, припали к сладостной коже плеча.

— Я хочу сказать… что в этом нет необходимости.

Он застонал, и руки его принялись лихорадочно гладить ее спину, лаская божественные изгибы. Сквозь одежду Рейн убедился в том, что талия Чарити тонка, позвоночник изящно изогнут, шелковистые плечи сильны. Она само совершенство! Чарити была такой податливой в его объятиях, с такой дразнящей настойчивостью прижималась к его возбужденной плоти, что ноги у него задрожали, чресла напряглись, могучие руки сжались крепче. Рейн прижал Чарити сильнее к своему телу, к набухающему силой желанию, которое со всем пылом вжималось в жар ее женственности.

Чарити же, задыхающаяся и едва держащаяся на ногах от наплыва чувств, вся напряглась в его объятиях. По телу ее побежали мурашки от этих сильных, ритмичных движений. И весь окружающий мир вдруг словно исчез, и остался один только чистый, тихий восторг наслаждения, пробежавший трелью по ее нервам и отдавшийся эхом в самых укромных тайниках ее тела. Она подождала, и это пришло снова, трепетные конвульсии возбуждения, начинавшиеся в одной горевшей точке в самом центре ее женственности, разбегавшиеся волнами по всему телу и собиравшиеся в горящих кончиках грудей. Она сосредоточилась на этом ощущении, лелея его, смакуя, предвкушая новый его приход…

Она издала тихий стон, отдаваясь ноющему желанию, гнездившемуся внутри, стараясь слиться с ним еще полнее, стремясь к завершению, которого сама еще до конца не понимала. Бедра ее раздвинулись, повинуясь его нежным подталкиваниям, и она ахнула, когда он целиком прижался к ней, вжимаясь в нее в имитации того, чего оба они теперь жаждали. Она извивалась в его объятиях, выгибала спину как кошка, прижималась к нему, умоляла…

Приглушенное «бум!» — дерево бухнуло по камню — эхом разлетелось во тьме. Затем раздался собачий лай и когти Вулфрама застучали по камню ступеней: пес стремительно приближался, и движения его сопровождались громким пыхтением. Однако молодые люди, погрузившиеся с головой в мир пылкой чувственности, были не в силах разомкнуть объятий и оторваться друг от друга, чтобы противопоставить что-нибудь надвигающейся угрозе.

Вулфрам выпрыгнул на них из черноты лестничного колодца, отбрасывая парочку к стене.

— Проклятая псина! — Рейн размахнулся посильнее и даже попал по спине Вулфрама, но пес продолжал бешено лаять и скакать.

Тут Чарити несколько пришла в себя, прикрикнула на Вулфрама и поспешила остановить Рейна. Она помнила, как высоко до пола нижнего этажа, как опасна открытая с одной стороны лестница.

— Вулфи! Прекрати сейчас же! Тихо! Кто тебя сюда впустил?

— Мисс Чарити? — раздался снизу голос барона Пинноу, и луч золотистого света прорезал тьму.