Петроний, не раздумывая направился между предусмотрительно разошедшимися ногами к вожделённому объекту исследования. А уже лёжа на спине женщины, он уверенно вонзил своё жало в ждущую и широко развёрстую плоть соблазнительницы. Слившиеся тела пришли в движение, посильно помогая друг другу. Петроний благодарно целовал плечи и шею женщины, а когда та полуобернула к нему лицо, узнал в ней свою жену Рубрию.

Столь неожиданная встреча мигом охладила их пыл, а соединившиеся части тел замерли, ожидая решения супругов.

Бросив, далёкий от восхищения, взгляд на мужа, Рубрия произнесла:

– Петроний, я даже не стану напоминать тебе о том, что ты уже не в первый раз забываешь всякие приличия и ведёшь себя как варвар. Ты что, не можешь найти себе хотя бы рабыню? Мне порядком надоели пробелы в твоём воспитании.

– Но не станут же меня каменовать за этот промах? – резонно вопросил Петроний. – Закидать путника камнями лишь за то, что он в полутьме сбился с пути? Да мне сейчас легче стать брадобреем или лудильщиком, нежели прекратить наши игры до срока. Ведь я уже готов оросить твоё чрево! Лучше не привлекай общество очередным скандалом и опусти голову.

Рубрия не посмела возражать этим справедливым словам, сама готовая взлететь к вершине наслаждения, а потому покорно опустила голову. И супруги с ещё большим рвением принялись за единственно любимую ими разновидность работы.

Да и кому было обращать внимание на такую мелочь семейного недоразумения? Ночь давно перевалила за свою половину, пир уверенно перешёл в оргию, а гости удовлетворяли свои прихоти по своему усмотрению и сообразно желаниям.

Эвника, оскорблённая невниманием Нерона, а более, по причине беременности, давно покинула пирующих. Сам же император, соблазнившись невинностью мальчика-раба, увёл его на удобное ложе в свой отдельный кубикул для отдохновения.

Уже все присутствующие, кроме весталок и стражников, полностью обнажились. Голые тела, за исключением уснувших, двигались и сплетались во всевозможных комбинациях и сочетаниях. Женщины, постоянно меняя партнёров, порой завладевали двумя, а самые проворные и пятью мужчинами. Молодые воины-всадники с криками гонялись за сирийскими танцовщицами и рослыми, искусными в любви, нумидийками, которые грациозно убегали, принимая игру, но и вовремя останавливались, боясь слишком испытывать терпение солдат. Обилие обнажённых тел, вынесенное на всеобщее обозрение, откровение разврата, аромат плоти, умащённой аравийскими маслами, розовая полутьма триклиния, смешанный запах цветов и результата любовных утех, обилие вина и изысканной пищи – всё это вливало новые силы в разгорячённые тела гостей, воспаляя в сознании болезненную страсть к вошедшему в привычную потребность наслаждению.

Даже суровые стражи порядка и безопасности, не покидая своих постов, но не в силах вынести пытку соблазном, самостоятельно развлекались доступной лаской собственных рук. Да кое-кто из более пылких весталок, украдкой просунув руку между складок обрядового одеяния, горячими пальчиками теребил своё, не распустившееся в непорочности, нежное соцветие.

– Клянусь белыми коленями Харит, – говорил, стоя у стены триклиния, сорокалетний претор Друз юной Хрисотемиде. – Твоё тело, сотканное из жемчуга и роз, омываемое по утрам молоком ослиц, достойно богини. Но когда я представлю, как твой стан, подобный телу Дианы Эфесской, и украшенный гирляндами цветов и трав, по вечерам в публичном лупанарии обвивает мерзкими руками какой-нибудь квирит, а его ядовитый червь точит твой благоуханный плод, то готов схватить острую сику и пронзить своё страдающее сердце. О, великолепная! Я изойду слезами, если твоё великодушие не утолит моей печали.

И с этими словами Друз, тайно слагавший по ночам жалостливые поэмы, вместо того, чтобы за несколько сестерций посетить Хрисотемиду в лупанариях притонов Субура и давно утолить свою страсть, наконец-то добравшись до бесплатного угощения, немного присел и начал рукой вводить свой, восставший как родосский колосс, родопродлевающий орган в ещё не очень потрёпанное житейскими ураганами уютное гнездо юной жрицы продажной любви.