Чёрные губы пса приподнялись, обнажая сахарно-белые клыки в том, что на человеческом лице вполне сошло бы за усмешку. Похоже, мысль порвать всех — или хоть кого-нибудь — показалась утомившемуся за день Руди весьма дельной.

Распоряжения, отданные дочери и собаке, заняли некоторое время, поэтому, когда сержант подошел к крыльцу, разбор полетов был уже в самом разгаре. Бронислав с сыновьями оттеснили от Кронберга прибывшее с ним подкрепление и, многозначительно поигрывая оружием, что-то втолковывали, используя в качестве уровня громкости "пиано". В отличие от них фрау Беттина разорялась во весь голос.

Мринга Конрад почти не знал, но структура языка была близка к интерлингву, а часть слов заимствована из его родного немецкого. Во всяком случае, "Schurken", "Feigling" и "Dummkopf", пусть и порядком искаженные, были, тем не менее, вполне узнаваемы. Кронберг — и куда только девалась хваленая терморегуляция мринов! — обильно потел и усыхал на глазах.

— Разрешите, джи Беттина? — Конрад мастерски поймал момент, когда разгневанная матрона набирала полную грудь воздуха для очередной убийственной тирады. — Полагаю, дальше следует говорить мне.

— Он ваш, сосед, — кровожадно ухмыльнулась женщина. — И я — Беттина, без всяких "джи".

Почему-то это уточнение ударило трясущегося Кронберга сильнее, чем всё, сказанное до сих пор. Чёрт, следовало всё-таки повнимательнее изучить местные обычаи… ладно, это потом. Да и Лану можно будет расспросить, когда немного пообвыкнется.

— Как скажете. В таком случае, я — Конрад, и никаких "джи Дитц".

— Заметано!

— Ну-с, джи Кронберг, — неторопливо, делая заметные паузы между словами, начал сержант тем мягким тоном, которого новобранцы (и изрядная часть офицеров) боялись куда больше любых матерных воплей, — не говорил ли я вам вчера, что буду стрелять, если вы ещё хоть раз сунете нос на мою землю?

За спиной Дитца закашлял двигатель: подельники Кристофа предпочли смотаться подобру-поздорову, пока есть такая возможность. Краем глаза Конрад видел, что справа от скатывающейся с холма машины мчатся двое из сыновей Стефанидеса, отсекая любую возможность свернуть к пикапу, в котором сидела под охраной Руди Лана.

— Я… — Кронберг наконец подал голос, если только можно назвать голосом еле слышное блеяние. Или — мяуканье.

— Вы думали, что все на свете такие же придурки, как вы, и я не догадаюсь оформить документы должным образом? Ну-у, джи Кронберг, это вы хватили. Должны же и умные иногда рождаться. Для равновесия и статистики!

— Я…

— Или вы вообразили, что если у вас есть основания побаиваться полиции, — Конрад бил наугад, но удар явно достиг цели, — то у меня они тоже имеются, причем бóльшие, чем у вас? Решили ради разнообразия побыть не обвиняемым, а обвинителем? И как, понравилось?

Снова собравшиеся все вместе Стефанидесы отозвались чем-то, до крайности напоминающим лошадиное ржание. Сержант дождался тишины и так же размеренно продолжил:

— Я не стал вас убивать вчера, хотя теперь мне кажется, что ваша смерть стала бы истинным благодеянием для вашей семьи. Не стану и сейчас. Дурак, подлец, и как верно заметила уважаемая супруга джи Стефанидеса, трус, вы — биологический отец моей дочери. Так что в какой-то мере я обязан вам. Но если вы переступите черту, я могу и позабыть об этом векселе. А вот это — для укрепления уже ВАШЕЙ памяти…

Плевалась огнем Берта, лопались и осыпались стекла в машине Кронберга, пули прошивали дверцы насквозь. Удовлетворенный результатом, Дитц опустил винтовку.