|
Трусливым стадом. Это ты напишешь? Или как били твоего друга, а ты лежал с температурой сорок и не мог встать. Встать-то ты не мог, но ползти-то мог! А может, все дело в том, что бросил Иван Алексеевич твою мать, когда было тебе всего пять лет, и никто не научил тебя сжимать кулаки, а только закрывать ладонями лицо? Ты вспоминаешь себя маленького и беспомощного и чувствуешь, как влажнеют твои глаза от умиления к самому себе, оставшемуся в далеком прошлом. Посмотри в зеркало, Владимир Иванович. Это плачет небритый, грузнеющий сорокалетний мужик. Почему же уверенность в своих силах и способность грызть чью-то глотку появились только теперь, когда у тебя есть жена и дочь, ради которых ты готов отдать жизнь? Сможешь? Ты уверен в этом? Не клянись. Человек слаб. Бери ручку. Что ты там написал? «Мне сорок лет»?
11
Ты приходишь ночью и сидишь у моей постели. Я открываю глаза, вздрагиваю, включаю лампу. Никого нет. Бесформенным контуром темнеет на спинке стула костюм. Выключаю свет. Смотрю на силуэт костюма и понимаю, что это ты. — Привет. — Привет. — Почему так поздно? — Смотрю, как ты спишь. — Ну и как? — Во сне ты мне кажешься моложе. — Я так стар? — Просто дряхлый старик. Вряд ли еще сумеешь прожить два раза по столько, сколько уже прожил. — Прожить бы еще один раз. — Ты все еще сочиняешь свои сказки? — Нет. Я пишу только то, что не могу удержать в себе. Ты ведь знаешь, я неплохо слышу, но плохо воспроизвожу. Я даже сочинял и пел свои песни только потому, что не мог воспроизвести без фальши чужие. — Должно быть, это ужасно, фальшивить в собственных произведениях. — Хочешь послушать? — Нет. Лучше я посмотрю на тебя. — И что ты видишь? — Ты самонадеян и беспомощен одновременно. Где твой конь, оружие и латы? На тебя надвигается вражеская конница. — Мне говорили, что я умею летать. — Это ты сам придумал в своих глупых рассказах. — Разве они глупые? — Глупые.… Ждешь вдохновения как сладкого обмана и торопливо пересказываешь не понимаемые и едва улавливаемые тобой, проплывающие мимо чужие мысли. — Я не жду вдохновения. Я стою на берегу океана вдохновения. Я пловец. Стоит зазеваться моим надсмотрщикам, и я ныряю в его волны и плаваю, пока меня снова не выволокут на берег. Если бы я мог, я бы плавал, не выходя на сушу, но мне не дают. Стоит мне отплыть подальше от берега, как оказывается, что я так нужен им всем. — Кому? — Тем, кто на берегу. — А ты не пробовал утонуть? — Ты считаешь, что я буду им нужен мертвым? — Когда-нибудь ты понадобишься им мертвым. — Хорошо…. Я попробую…. После. Как ты думаешь, у меня получится что-нибудь? — Что-нибудь — да. — А то, чего я хочу? — Ты сам знаешь ответ на этот вопрос. — А я успею? — Если ты тот, кем ты себя сам считаешь, то успеешь все, независимо от того, проживешь ли ты век или только один день. Это все равно. — Скажи мне хоть что-то, чтобы мне было легче. — Почему тебе должно быть легче, чем остальным? — Мне должно быть тяжелее? — Уже утро. Прощай. Утро.
12
— Папка? Что ты делаешь в моей комнате? Владимир Иванович дернулся, вздрогнул, вырвал листок из начатого им дневника, скомкал и сунул в карман халата. |
