— Как мило, — говорит она, как будто не видит в этом ничего милого. Она спрашивает Джеймса:

— Ты уже починил водонагреватель?

Я сижу у него на коленях и он поворачивает голову, чтобы посмотреть на нее.

— Нет еще. Я не очень-то хороший мастер, — он улыбается. — Мои таланты лежат немного в другой области.

Я хлопаю его по груди, а он смеется и снова поворачивается к Даллас.

— Твой телефон не очень хорошо ловит здесь интернет, так что я не могу скачать видео с инструкцией. А Кас умеет чинить?

— Нет, — сразу же отвечает она. — У Каса больше получается собирать информацию, чем оценивать ее.

Джеймс встает и помогает встать мне.

— Какую информацию? Чем именно вы с Касом занимаетесь целыми днями, и почему не рассказываете нам?

— Мы занимаемся сбором данных, присматриваем за секретными базами, ищем новобранцев. А не рассказываем, потому что не доверяем. Пока вы тут с Слоан прохлаждаетесь, люди продолжают кончать с собой. Разразилась эпидемия, Джеймс, и Программа использует это, чтобы продвинуть свои позиции. И первый шаг — избавиться от всех нас.

— Откуда мне знать, может, именно ты наводишь их на нас, — Джеймс высказывает ей зреющее в нас подозрение.

Обычно спокойное лицо Даллас мрачнеет, она сжимает зубы.

— Хочешь знать, почему я не работаю на Программу? — спрашивает она его. Она закатывает рукава и протягивает руки, показывая широкие светло-розовые шрамы на запястьях, которые недавно затянулись.

— Это из-за ремней, — говорит она. — Я выдергивала себе волосы, так что они привязали меня к кровати. Но из-за этого отбиваться от обработчика стало проблематично.

— Мать твою, — говорит Джеймс, глядя на ее шрамы. По мне пробегает дрожь — я знаю эту историю и от этого ненавижу Роджера еще больше.

— Он сказал, что первая — бесплатно, — говорит Даллас, а ее глаза темны и холодны. — Он засунул таблетку мне в рот и сказал, что нужно сосредоточиться на воспоминании. Я стала вспоминать мать. Едва не захлебнулась собственой рвотой, но он так и не снял ремни. Сказал, что я могу причинить вред самой себе.

Джеймс опирается на стул, чтобы успокоиться, а я смотрю на Даллас с сочувствием и пониманием. Она не может быть частью Программы — после того, что с ней сделал Роджер, она не могла бы работать на них.

— Они держали меня на успокоительных почти три недели, — продолжает Даллас. — И все, что я помню из этих трех недель — его руки на моем теле. Его тело на моем теле. Он говорил, что ему нравятся только те, кто отдается добровольно, но я не думаю, что когда выбираешь между ним и полным уничтожением, этот выбор можно назвать добровольным. Я сдалась. У меня не было выбора. Но он перестал давать мне таблетки, сказал, что мне нельзя вспоминать слишком много, а то в Программе поймут, что он делает. Он обманул меня. Забрал у меня все.

— Как только с меня сняли ремни, я схватила шокер и едва не убила его. Мне хотелось, — ее лицо немного смягчается, настолько, что на сильно подведенных глаазх появляется пара слезинок.

— Я их всех убью, — тихо говорит она, — а то место сожгу дотла.

— Я не знал, — говорит Джеймс, — прости.

И потом, к моему удивлению, он крепко обнимает ее и так нежно гладит по руке, что я не могу не ревновать.

— Мы найдем его, — шепчет Джеймс, — и убьем.

Даллас не смотрит на меня. Она крепко закрывает глаза, обнимает Джеймса в ответ и кладет голову ему на плечо. Она совершенно разбита и, обнажив свои чувства, она начинает плакать, а Джеймс — единственный, кто держит ее на плаву.