Но он не хотел быть звездой, желал вырваться из колдовских треугольников. Нуждался в волшебных заклинаниях, что вырвут его из магических треугольников. Он нуждался в Лане.

Но Ланы не было. Не было в Георгиевском зале при награждении. Её телефон не откликался. Лемнер не знал её адрес, они всегда встречались у него дома.

Он пугался. Болезнь, несчастный случай? Они были неразлучны, а если расставались ненадолго, то перезванивались, Лемнер всегда знал, где её искать, и если час или два не видел её, набирал номер. Но теперь телефон молчал. Являлись ужасные подозрения. Она бросила его. Он ей наскучил. Он оказался мелким честолюбцем, возмечтал о Величии, которого не достоин. Она позабавилась с ним и бросила, как надоевшую куклу. Всё, на что он годится, — это муштровать проституток или охранять магазины и склады воров. Величие не про него. Не он мчался на бэтээре за стадом антилоп, вдыхая запах их жарких тел. Не он врывался в золотые ворота дворца, проносясь мимо фиолетового дерева. Не он целил из пистолета в лоб президента Блумбо. Не он закапывал вниз головой француза из Гавра, и на его голых пятках были жёлтые мозоли. Не он стрелял из пулемёта по беспилотнику, похожему на летающую рыбу. Не он, прижимая к горлу тангенту, управлял орудием, поражавшим украинские танки. Не он в лесопосадке схватился в рукопашной, продырявил верзилу с трезубцем на рукаве. Не он застрелил пятнистого, в змеях, орлах, черепахах, солдата в память о бабушке Саре Зиновьевне. Не он горел в полях пшеницы, и перед ним летели рыжие волосы проститутки Матильды. Не он плыл по чёрным водам, и вдали таинственно и волшебно мерцало, и он стремился в это неземное мерцание, но его не пускали, и он рвался прочь из этого мира, в котором бежала лёгкая, как антилопа, Франсуаза Гонкур и падала на деревянный настил веранды, и летели фламинго, и у танка лежал убитый танкист, и над ним висела жёлтая, как дыня, осветительная бомба, на запястье танкиста виднелись часы, и он хотел узнать час своей смерти, но бомба погасла, часы исчезли, и он не узнал час своей смерти.

Лемнер кружил по зимней Москве. Ему казалось, он встретит Лану в местах, где они были вместе. У Дома приёмов сквозь чугунную решетку он смотрел на заснеженный двор, на чёрные деревья, где летом в листве горели изумрудные фонари, трепетали белые бабочки, и Лана в алом платье гадала ему по руке. Он посетил особняк в Палашёвском переулке. Оттуда Лана провожала его в африканский поход, зачерпнула из фонтана воду и пролила ему на голову. Он посетил Ново-Спасский монастырь с золотыми, занесёнными снегом куполами. В усыпальнице Романовых был слышен глухой колокол, и Лемнер вспоминал запах её горьких духов.

Он тосковал безмерно. Страдали губы, помнящие нежность её плеч. Страдали пальцы, касавшиеся её бровей и дрожащих ресниц. Страдали глаза, в которых вдруг чёрной синевой вспыхивали её волосы. Страдали уши, в которых звучал её шепот.

Он посещал рестораны, куда они забредали, и она кружила ему голову предсказаниями, а он сладко пьянел, его охватывало чудесное безволие, и он танцевал с ней с закрытыми глазами.

Желая воскресить драгоценные воспоминания, он зашёл в ресторан на вершине башни, что у Смоленской. Все так же сверкал мелко нарубленный лёд. В нём стыли мидии, усатые, из костяных пластин, омары. В аквариумах открывали рты рыбы тёплых морей. Официант вычерпывал сачком скользкую вялую рыбину, и через час она подавалась к столу, розовая, окружённая паром, в цветастой фарфоровой рыбнице.