Госпожа Яна достала из-под сарафана мохнатую кисть, опустила в ведёрко с синей краской и стала присматриваться к Лемнеру, Ивану Артаковичу и дознавателю, норовя мазнуть их косматой кистью.

— Я, я хочу в страну заморскую европейскую! — вскричал Формер и стал раздеваться, крестясь левой рукой слева направо, благодаря Господа за ниспосланное чудо, за негаданную возможность перенестись из жуткой русской тюрьмы на Лазурный берег. Там ждёт его яхта принца Монако и любимый коктейль Шампань-коблер, нежно-изумрудный, с хрусталиком льда и золотыми пузырьками.

Формер разделся. Обнажилось гладкое, отшлифованное массажами тело.

— Крась, крась меня, Василиса Премудрая!

Госпожа Яна макала в ведёрко косматую кисть, наносила на Формера синие мазки. Краска текла по лысине, волосатой груди, чреслам, кривым узловатым ногам, проливалась на пол. Формер стоял весь синий. На синем лице блестели вставные зубы. Он сложил лодочкой руки, ожидая, когда силы небесные подхватят его и унесут в Европу. Там он встретит множество дружелюбных синих людей.

Лемнер знал коварную природу краски. Соприкасаясь с человеческим телом, краска меняла состав, превращалась в ядовитое, разъедающее кожу вещество. Теперь это свойство начало себя проявлять.

Формер возопил, подпрыгнул, свернулся в клубок, извивался, скрёб себя ногтями, сдирал жгучую краску. Краска съедала кожу, капала кровавой жижей. Формер крутился волчком, падал на пол, жутко кричал.

— Что это с ним? — Иван Артакович отступил в угол, сторонясь обезумевшего Формера.

— Он переезжает в Европу, — ответил Лемнер.

В комнату внесли ведро с целебным раствором, окатили синего Формера. Краска ручьями стекла с его обожжённого тела. Придя в себя, он не глядя подписал лист с показаниями. Устно сообщил, что полотно Ренуара «Мадам Самари», свёрнутое в рулон, находится в магазине обоев.

Госпожа Яна поклонилась в пояс:

— Мир, да любовь! — раздувая алый сарафан, удалилась.

Вице-премьер Аполинарьев не доставил много хлопот. В камере у него отобрали собачек корги. Любимую собачку Нору с умильной мордочкой и выпуклыми детскими глазами Лемнер расшиб о стену камеры. Аполинарьев рыдал, целовал оставленную на стене красную кляксу, повторял:

— Моя ненаглядная!

Аполинарьева привели в комнату дознаний, зачитали обвинения. Ему вменяли срыв производства на танковых, ракетных, авиационных заводах, передачу Украине плана стратегического наступления, сбор слюны членов правительства для американских бактериологических лабораторий. Лемнер и Иван Артакович предполагали, что Аполинарьев станет отпираться, и пригласили в комнату дознаний Госпожу Владу. Она явилась, играя бицепсами, натёртая до блеска гусиным салом. Покачивала двухпудовыми грудями, хмуро оглядывала жалкого Аполинарьева. Обдумывала, как ловчее переломить ему позвоночник. Но Аполинарьев не думал отпираться. Охранник принёс брезентовый мешок и вывалил из него изголодавших собачек корги. Со счастливым писком кинулись собачки к хозяину, нырнули ему под пиджак, и Аполинарьев счастливо целовал их умильные мордочки, приговаривая:

— Бедной Норы нет среди нас!

Крупные слёзы текли по лицу Аполинарьева. Лемнеру было жаль этого одинокого сломленного человека, жаль его собачек и Ивана Артаковича, и дознавателя, и хмурой, оставшейся без работы Госпожи Влады, и себя, чьё появление в мире оставалось неразгаданным.